Когда и при каких обстоятельствах произошла первая встреча Жанны с Робером де Бодрикуром? Вопрос первостепенной важности: от ответа па него во многом зависит наше представление о Жанне в тот момент, когда она впервые появилась в поле зрения «большой истории». Именно с этой встречи начинают свое повествование о Деве наиболее осведомленные хронисты. Именно тогда юная крестьянка — дотоле «такая, как все», «такая, как другие», — вышла из исторического небытия. Здесь кончается история Жаннеты из Домреми и начинается история Жанны д’Арк.

А между тем эта встреча является одним из неясных эпизодов в биографии Жанны. Некоторые историки высказывают сомнения в правильности ее общепринятой даты; нет также и единого мнения относительно той роли, которую сыграл в судьбе Жанны Робер де Бодрикур. Одни считают, что Жанне удалось осуществить свой алан вопреки Бодрикуру, другие, напротив, приписывают коменданту Вокулера самый замысел использовать новоявленную «посланницу неба» в политических целях.

В исторической литературе очень давно и прочно утвердилась точка зрения, согласно которой Жанна приходила в Вокулер дважды, причем оба раза се сопровождал некий Дюран Лассар (или Лассуа), который состоял с ней в свойстве и жил в деревне Бюрей-Ле-Пти, вблизи Вокулера.

Приверженцы этой точки зрения утверждают, что Жанна впервые предстала перед комендантом Вокулера еще весной 1428 г. (предположительно в мае), т. е. чуть ли не за полгода до осады Орлеана. Когда она заявила Бодрикуру, что ее избрал господь для спасения Франции, он расхохотался и приказал Лассару отвести девчонку {57} домой, наградив доброй оплеухой. Жанна вернулась в Домреми.

Она снова пришла в Вокулер через несколько месяцев, уже зимой, в январе или феврале 1429 г. Ее ждал у Бодрикура такой же прием, что и в первый раз, но она осталась в Вокулере и в конце концов добилась своего: комендант дал ей провожатых и она отправилась к дофину…

Такова общая схема событий в том виде, в каком установил их еще в XVII в. Эдуард Рише, автор первой биографии Жанны д’Арк, основанной па материалах обоих процессов. Сочинение Рише почти три века пролежало в рукописи (оно было опубликовано только в 1911 г.), однако его широко использовал аббат Лангле-Дюфернуа в своей «Истории Жанны д’Арк» (1753 г.), благодаря чему наблюдения Рише относительно даты первого прихода Жанны в Вокулер прочно вошли в научный оборот. Эту дату — май 1428 г. — приняли все авторы наиболее значительных жизнеописаний Жанны в XIX — начале XX в. (Ж. Кишера, Ж. Мишле, А. Мартен, А. Валлон, С. Люс, А. Дюнан, А. Франс, Э. Лэпг, Г. Аното). Эту же точку зрения разделяет и большинство новейших биографов Жанны, в том числе такие авторитетные специалисты, как Р. Перну и А, Боссюа. Перу последнего принадлежит книга о Жанне д’Арк, вышедшая в серии «Что я знаю?», издаваемой Парижским университетом (1968 г.); книги этой серии пользуются во Франции репутацией «канонических».

В обстановке столь полного единства взглядов остались, по существу, незамеченными осторожные сомнения в правильности общепринятой датировки, которые высказал мимоходом в статье, написанной по другому поводу де Буамармен (1892 г.). Не поколебала традиционную точку зрения и более развернутая аргументация, содержащаяся в книге Жака Кордье (41, 575—375; 11, 185). Наконец, недавно П. Тиссе, резюмировавший современное состояние этого вопроса в большом примечании к соответствующему месту протокола Руанского процесса (1971 г.), тоже присоединился к мнению скептиков, но воздержался от окончательных выводов (Т, II, 49).

Попытаемся составить собственное представление об этом переломном событии в жизни Жанны д’Арк на основе всего комплекса источников. {58}

Здесь довольно быстро выясняется следующее: господствующая в литературе версия о том, что Жанна приходила в Вокулер дважды (первый раз в мае 1428 г., а второй — в начале 1429 г.), основывается на одном-единственном свидетельстве, в котором названы обе эти даты. Свидетельство, правда, очень авторитетное. Оно принадлежит Бертрану де Пуланжи — местному дворянину, который в интересующее нас время состоял на службе у коменданта Вокулера. Пуланжи, по его словам, присутствовал при первой встрече Жанны с Бодрикуром, а спустя несколько месяцев вместе со своим товарищем Жаном из Меца сопровождал Жанну в Шпион к дофину. Через четверть века, 6 февраля 1456 г., 60-летний Пуланжи, названный в протоколе процесса реабилитации Жанны конюшим королевских конюшен, дал следующие показания перед следственной комиссией: «Жанна-Дева пришла в Вокулер, как мне кажется, незадолго до дня вознесения господа (в 1428 г. этот праздник приходился на 13 мая. — В. Р.), и я видел, как она говорила с Робером де Бодрикуром, который был тогда капитаном названного города. Она ему сказала, что явилась к нему, Роберу, от своего господина, дабы передать дофину, чтобы он крепко держался и не воевал с врагами, ибо ее господин пошлет ему помощь не позднее середины великого поста (10 марта 1429 г. —В. Р.). Жанна говорила также, что королевство принадлежит не дофину, по ее господину: однако же господин ее желает, чтобы дофин стал королем и владел [королевством]. Она сказала, что наперекор недругам дофин станет королем и она сама поведет его к миропомазанию. Названный Робер спросил у нее, кто ее господин, и она ответила: „Царь небесный»».

«Сказав это, — продолжает Пуланжи, обойдя молчанием реакцию Бодрикура на слова Жанны, — она вернулась в отчий дом вместе со своим дядей Дюраном Лассаром из Бюрей-Ле-Пти. Потом в начале великого поста (6 февраля 1429 г. —В. Р.) Жанна снова пришла в Вокулер, прося, чтобы ей дали провожатых к дофину, и, видя это, мы с Жаном из Меца предложили провести ее к королю, в то время дофину» (D, I, 306–307). Далее следует рассказ о сборах в дорогу, поездке к герцогу Лотарингскому, путешествии в Шинон. {59}

Большинство биографов Жанны отнеслось к свидетельству Пуланжи с полным доверием. К этому располагала прежде всего сама личность очевидца первой встречи Жанны с комендантом Вокулера: Бертран де Пуланжи был человеком, хорошо осведомленным, обладавшим, по-видимому, превосходной памятью, которая позволила ему воспроизвести спустя четверть века разговор Бодрикура с Жанной с почти стенографической точностью. Последнему, впрочем, не приходится удивляться: встреча с Жанной была самым ярким событием в жизни Пуланжи, и он, конечно же, множество раз о ней рассказывал.

Доверие к показаниям Пуланжи простиралось настолько далеко, что даже обычно скептический Анатоль Франс— и тот целиком основывался па этом свидетельстве. Более того, Франс увидел в нем доказательство своей концепции, согласно которой Жанна была послушным орудием в руках местного духовенства, стоявшего на стороне дофина. Основание для такого вывода давали, по мнению А. Франса, слова Жанны о том, что королевство принадлежит не королю, по богу, а также термин «комменда», который она якобы при этом употребила. Подчеркнув, что этот термин заимствован из канонического права, где он обозначал временное владение имуществом или должностью, Франс заключил: «Она не сумела бы сама найти ни этого слова, ни этой мысли: ясно, что ее научил кто-то из церковников, след которого навсегда утерян» (54, I, 87).

Франсу резонно возражал английский историк Э. Лэпг. Мысль о том, что короли являются вассалами бога, была во времена Жанны д’Арк до такой степени банальной, настолько широко распространена во всех слоях общества, что нет никакой нужды искать здесь таинственного суфлера. Жанна постоянно слышала эти идеи на проповедях, и даже легенда на монетах того времени провозглашала: «Христос царствует, Христос правит» (72, 67).

Добавим к этой аргументации, что незачем прибегать к ответственным гипотетическим построениям и для того, чтобы объяснить появление в рассказе Пуланжи термина «комменда». Дело в том, что свидетельство Пуланжи дошло до нас не во французском оригинале, а в переводе на латынь, который сделал секретарь следственной комиссии {60} Доминик Домниси — потарий епархиальной курии (суда) Туля. Будучи юристом-клириком, он, естественно, оперировал при переводе терминами и понятиями из близкой ему области канонического права. Так появилась в рассказе Пуланжи смутившая Франса «комменда», и Жанна заговорила на совершенно чуждом ей языке образованного клирика.

Впрочем, пе в этих частностях заключена загадка первой встречи Жанны с Робером де Бодрикуром в той классической версии этого эпизода, которую нам оставил Бертран де Пуланжи. Здесь непонятно главное: зачем вообще приходила Жанна в Вокулер весной 1428 г.? По словам Пуланжи, для того лишь, чтобы передать дофину: пусть держится крепко и не предпринимает активных военных действий, господь пошлет ему помощь не позднее середины великого поста… Но нельзя не заметить (и это уже отмечалось в литературе), что в таком случае она выбрала для объявления своей миссии самый неподходящий момент. Весной 1428 г. дофин менее, чем когда-либо, нуждался и в моральной поддержке, и в помощи «свыше»: как раз предыдущей осенью, в сентябре 1427 г., французы наконец-то добились значительного успеха. Они разбили англичан под стенами Монтаржи и заставили их снять осаду города. После этого военные действия, по существу, прекратились, а до Орлеана было еще далеко..

В рассказе Пуланжи Жанна предстает перед комендантом Вокулера как пророчица, чьи советы, предостережения и предсказания носят самый общий и неопределенный характер, оторваны от реальной ситуации и ориентированы на неблизкое будущее. Она не просит у Бодрикура помощи, не добивается немедленной встречи с дофином и сама намерена действовать не ранее, чем через год. Приняв дату прихода Жанны в Вокулер, названную Пуланжи, мы тем самым принимаем и определенную концепцию ее личности.

Однако такое представление о Жанне находится в разительном противоречии со всем тем, что мы знаем о ней из множества других источников. Многочисленные исследования с полной очевидностью показали, как глубоко заблуждался А. Франс, видевший в Жанне «бедную галлюцинантку», которая жила в мире собственных иллюзий и грез, принимая советы руководящих ею церковников {61} за волю бога. Напротив, одним из самых примечательных свойств ее личности было чувство реальности, которое ей никогда не изменяло. Как бы ни была она мистически настроена и глубоко убеждена в том, что действует по велению бога и святых, она всегда, при любых обстоятельствах, соразмеряла свои действия с условиями места и времени, и все ее поведение неизменно отличалось практической целесообразностью.

Явиться к коменданту Вокулера — для Жанны значило сделать самый решительный шаг в своей жизни. И для чего? Для того, чтобы объявить о своей грядущей миссии? Этот поступок плохо совмещается с достоверным психологическим обликом Жанны.

Нет оснований подвергать сомнению самый факт присутствия Пуланжи при первой встрече Жанны с Бодрикуром. Нет также причин думать, что он исказил содержание их разговора. Сомнение — пока что психологического порядка — вызывает названная им дата (май 1428 г.), а также упоминание о том, что Жанна после этого вернулась в Домреми.

Встанем теперь на точку зрения тех биографов, которые полагают, что в показаниях Пуланжи фигурирует неверная дата и что описанная им сцена происходила в действительности не в мае, а значительно позже, в конце 1428—начале 1429 г., т. е. уже после того как англичане осадили Орлеан. В этом случае все поведение Жанны предстает в совершенно ином свете. Становится понятным, почему она просит передать дофину, чтобы он «хорошо держался» и «не вел войны со своими недругами»: не нужно рисковать до того, как ему поможет сам господь. И наконец, середина великого поста — это уже не далекая загадочная веха, но реальный и близкий срок. Иначе говоря, смутное предсказание превращается в ясный замысел.

Такая точка зрения вовсе не осовременивает Жанну и нисколько не умаляет той важной роли, которую играло в ее поведении при встрече с Бодрикуром религиозное самосознание. Просто высказывается предположение, что, придя впервые к Бодрикуру в качестве «божьей посланницы», Жанна уже знала об осаде Орлеана и знала, как ей надлежит действовать. Ее первый шаг был и окончательным шагом: в Домреми она больше не вернулась…