- Отрывок из книги -
  • «Книга Розы»

    Издательство: Ad Marginem

    Еще до отправки Бориса в армию произошел такой случай. Из всей нашей семьи карточку иждивенца получала только мачеха. Берта Абрамовна вела хозяйство и выкраивала время для шитья. Когда однажды отец не вернулся с тукосмесительного завода, где работал мастером, Берта всю ночь не находила себе места – сходила с ума от всевозможных предположений. Наутро послала меня к Белле:
    – Скажи, что папа не пришел. Пусть узнает, что случилось.
    Белла, к тому времени работавшая инженером в строительной организации, первым делом отправилась на завод.
    – Эпштейн задержан за хищение куска кожемита, – сказали ей там. Белла попросила разрешения поговорить с отцом. Ей разрешили. Отец рассказал, что увидел тот кусок лежащим в грязи на территории завода и поднял его, подумав, что пригодится ботинок Борьке отремонтировать – сын давно уже ходил с оторванной подошвой. Нес находку, не скрываясь, поскольку на заводе кожемит не производили, и был задержан.
    – Борька босиком практически ходит. Неужели, лучше пусть в грязи тот кожемит сгниет? – возмущался отец.
    С завода Белла помчалась к начальнику своего стройуправления Кадырову. Чуть не плача, изложила все и попросила помочь.
    – Не плачь, – успокоил Кадыров. – Сейчас поедем, и выпустят твоего отца.
    И действительно, через двадцать минут после их приезда на завод нашего отца отпустили. Но он никак не хотел уходить, все требовал, чтобы партком вмешался:
    – Это же бесхозяйственность! Почему нельзя выставить отходы для людей? Глядишь, кому-то бы еще пригодились для дела.
    Как я уже говорила, вначале отец устроил меня через райком комсомола на одеяльную фабрику «Итифак». Потому что надо было где-то получать хлебную карточку. На иждивенческую карточку давали 400 граммов в день.
    – А вона кака кобыла. Яки четыреста грамм? Накормишь ее? – рассуждал отец.
    Да еще и не каждый день хлеб давали – день есть, день нет. Приходишь в магазин, очередь занимаешь в ночь, на ладони пишешь чернильным карандашом номер. А утром магазин открывают и объявляют:
    – Считайте на шестьдесят человек.
    А очередь уже человек двести. Счастливцы хлеб получали. Прямо в магазине им нарезали пайки по 400 граммов. И если тебе повезло – деньги заплатил, пайку взял, – то дай бог ноги.
    На фабрику я ходила через переезд. А там находился отдел кадров железной дороги. Я внимания не обращала на него. Попадалась иногда навстречу русская девочка, я с ней здоровалась. Оказалось, она инспектором в отделе кадров работала. А начальником у нее был военный летчик после ранения. И вот иду я как-то на работу и вижу возле дверей отдела кадров четырех женщин. Из любопытства подошла и спрашиваю:
    – А что вы тут стоите? На работу устраиваитесь?
    А сама уже вижу на дверях объявление: «Требуется диктор на вокзал Коканд. Знание узбекского языка обязательно». У этих женщин, оказывается, была привилегия – мужья на фронте, а дети – с ними в эвакуации. Но никто из них не знал узбекского языка. Стоят они, впечатлениями обмениваются.
    – У меня хозяйка-узбечка так противно разговаривает, – делится одна. – Пренеприятнейшая баба.
    А я слушаю и про себя думаю: «Раз ты считаешь, что хозяйка противно разговаривает, то тебя на работу не примут. Надо с уважением относиться к чужой культуре – ты же живешь здесь».
    А меня женщины спросили:
    – Ты узбекский знаешь? Видишь, что тут написано?
    – Узбекча бересам, – ответила я.
    – Что это? – удивились они.
    – Узбекский знаю.
    Дело в том, что в Коканде я очень быстро на училась базарной речи – усвоила отдельные слова на узбекском языке. В общем, решила я тоже встать в очередь. Одна кандидатка зашла и быстро вышла, вторая – тоже, третья – в слезах. Она надеялась, раз муж на фронте и трое детей, то обязательно возьмут.
    Пока я ждала своей очереди, читала развешанные распоряжения, подписанные начальником железной дороги. Подумала тогда, что начальник дороги – это начальник над рельсами. И вот захожу в помещение и хулиганисто так говорю:
    – Селям алейкум. Якши месыз? («Здравствуйте. Как поживаете?»)
    Инспектор хоть и русская, но из местных – училась в узбекской школе. Спрашивает меня по-узбекски, знаю ли я их язык.
    – Азмас, – отвечаю. – Немножко.
    Начальник ее попросил:
    – Поговори с ней еще о чем-нибудь.
    И девчонка опять мне что-то стала говорить, а я ей – отвечать. А в узбекском языке есть такая особенность. Можно два часа с узбеками разговаривать и произносить только «а» с разной интонацией:
    – А?
    – А!
    – А-а…
    И наговоришься вдоволь.
    Ну, я и стала в ответ акать. Поговорив так со мной, инспектор заверила начальника, что я знаю узбекский. Начальник посмотрел на меня внимательно. По всему было видно, что ему не по себе из-за отказа последней женщине. Это я поняла, как только вошла и поздоровалась. Лицо его мне показалось расстроенным. Но дело в том, что диктор должен объявлять поезда на узбекском языке. Например: «Уртакляр пассажирляр поездга “Джалалабад – Ташкент” кеты урта путь». Что я и стала делать, потому что меня приняли диктором.
    У диктора была своя радиорубка. Из аппаратуры – микрофон, адаптер и маленький радиоприемник, я по нему слушала все выпуски Совинформбюро и концерты. Попасть в радиорубку можно было, пройдя через справочное бюро, в котором работали местные женщины. У них я и спросила, правильно ли объявляю?
    – Нет, садись, пиши, – сразу сказали они, послушав мою речь, и помогли правильно написать тексты объявлений и расставить ударения. Я им по три раза прочитала. На третий раз женщины одобрили:
    – Теперь правильно. Можешь объявлять.
    Поездов через Коканд проходило немного – пять-шесть за сутки, но два из них днем и три – ночью. Ночью, значит, нужно ночевать там. Работа мне нравилась. Зарплата была 400 рублей и карточка на 600 граммов хлеба в день.
    На перроне стояло три ларька для обеспечения паровозных бригад, когда они уходили в рейс. Продавщицы выдавали машинистам пайку хлеба, кусочек сахару, кусочек колбаски и соли щепотку. Хлеб сразу солью посыпали. Отпуская продукты, они вырезали из карточки талончики на 100 граммов мяса, на пять граммов жиров, на 50 граммов сахара. Хотя за точность цифр уже не ручаюсь. И эти талончики надо было наклеивать для отчетности на тетрадный лист. Для этого продавщицы нанимали какую-нибудь девчонку из работающих на вокзале. И вот у одной в ларьке не хватило хлеба. Оказалось, девчонка не все талончики наклеивала на бумагу, часть тайком лепила на грудь себе. И когда продавщица обнаружила недостачу двух буханок хлеба, то сразу приперла помощницу:
    – Раздевайся!
    Та стала возмущаться:
    – Зачем это? Отцепись от меня.
    Продавщица рванула за ворот ее платье и увидела наклеенные на грудь талончики.
    – Представляете, сколько времени она меня обворовывала? – жаловалась тетка девчатам из справочного. Она была сытая, гладкая, к ней летчик ходил местный. Как ему улетать, так она ларек закрывает и табличку вешает: то «Учет», то «Переучет». В ларьке ведь и постели были. Женщины из справки подсказали этой продавщице:
    – А ты Розу возьми. Такая девочка хорошая. Воспитанная, грамотная, порядочная. Она у тебя никогда ничего не украдет.
    Поэтому она мне и предложила эту работу. И пообещала:
    – А я тебе за это буду хлебные корочки отдавать.
    Хлеб привозили горячим, и корки у него отваливались. Их на усушку-утруску списывали. Я тогда подумала:
    – Что это за работа? Наклеивай себе да наклеивай. Мясо к мясу, хлеб к хлебу, жиры к жирам.
    И согласилась, но уточнила:
    – А сколько корочек дашь?
    – Сколько отвалится, столько и дам. Не волнуйся – голодной не будешь.
    Я так обрадовалась! Приносила эти корочки домой. Берта их просушит на солнце, потом разомнет и делает нам затируху (суп такой). Вся семья была довольна.
    Уходя из ларька, я каждый раз говорила продавщице:
    – Проверяй, что я у тебя ничего не взяла, и ты меня не обидела.
    Продавщица бросала эти корочки на пол, а мне обидно было, как это хлеб бросать на пол? Ведь ты ходишь не только по ларьку, но и в туалет, и по перрону. И на этот грязный пол она складывала даже буханки. Я и скажи ей:
    – Ты почему с хлебом так обращаешься?
    – А куда я его дену – в задницу что ли? – огрызнулась тетка.
    – Зачем так? Вот у тебя мешки есть из-под сахара, из-под соли, еще какие-то. Я пол промою хорошо, расстелю мешки. Сюда и будем складывать.
    – Санэпидстанция еще выискалась! Мало мне той, – взъелась продавщица.
    – Не обижайся на меня, – говорю. – Но людей уважать надо.
    Куда там! Бывало, сахар просыплет, соберет вместе с пылью и выдает машинистам. Что такое 50 граммов сахара? В кулечек из газетного обрывка насыплет горсточку, да еще хоть чайную ложку, но украдет.
    От поезда до поезда у меня времени хватало. Принесет мне продавщица два-три кулька с талонами. Я запираюсь, сижу и клею гуммиарабиком (клей так назывался). А хлеб теперь я поднимала не с пола, а с чистого мешка. Она увидит, как я грызу корочку, и скажет:
    – Объела всех мышей. То хоть мыши жрали эти корочки.
    – Чем мышам, лучше детям, – говорю. – Знаешь, сколько эвакуированных детей голодает?
    – Ты мне сейчас еще про комсомол начни рассказывать!
    В это время я познакомилась с курсантом авиаучилища связи Володей. Он приходил к окну моей дикторской, хотя вход был воспрещен. Симпатичный такой. У нас не было с ним ни поцелуев, ни признаний. Встречались на перроне, потому что я боялась, что начальник вокзала увидит. Он писал стихи по три листа. Мне запомнилась одна строфа:

    Прости, мой друг, коварство тех цветов,
    Которые тебя моею называют.
    Ведь каждый в жизни ищет то,
    Чего никто и никогда не получает.

    Потом он уехал в Москву учиться в Академии имени Жуковского.
    В общем, объявляю я поезда день за днем – работаю. А тут начальник станции Серенко, как-то услышав новый голос, поинтересовался:
    – А кто там у нас объявляет?
    Ему женщины в справочном сообщили:
    – Это Роза. Такая дивчина хорошая.
    И чем я им так понравилась? Я ведь с ними только «здравствуйте» и «до свидания».
    Тогда Серенко заходит ко мне и спрашивает:
    – А что ты тут делаешь?
    – Я диктор, – говорю. А сама отмечаю, что в петлицах у него три гайки – значит, начальник.
    – И давно ты работаешь?
    – А кто вы такой, дядечка? – задаю встречный вопрос.
    – Я – начальник станции.
    Когда я в отделе кадров оформлялась, меня спросили:
    – Кем ты хочешь стать?
    Прочитав только что в приказах подпись «начальник дороги», я, не задумываясь, ответила:
    – Начальником дороги.
    Кадровик посмотрел на меня и одобрил:
    – Плох тот солдат, который не хочет быть генералом.
    А девчонка-инспектор засмеялась.
    – Такая здоровая девчонка и сидишь тут, ничего не делаешь, – заметил Серенко и увидел мою подработку – я талончики прикрыть не успела. – Понятно, хорошее место выбрала.
    Потом начал он меня обо всем расспрашивать. А поскольку Тоня из справки меня предупредила, что это самый большой начальник, то отвечала я ему честно.
    – В общем, так, Роза Эпштейн, завтра в восемь утра на третий путь идешь стрелочницей, – в завершение беседы сказал начальник станции.
    – Я же не умею и не знаю, – растерялась я.
    – Там тебе все расскажут. Пойдешь младшей стрелочницей. Потом станешь старшей стрелочницей. А потом я тебя заберу к дежурному по станции оператором. Вырастешь у меня в хорошего движенца.
    – А что такое движенец? – спросила я потом у Тони.
    – Движенцы – это те, кто работают на путях.
    Пока между поездами было время, пошла я искать, где этот третий пост. Нашла. Старшим стрелочником там работал узбек. Он маршруты, куда какие стрелки направить, задавал по-узбекски, а матом крыл на чистом русском. У него в помощниках были младшие стрелочники: Сильва, студентка филфака Ташкентского университета, и хроменький мальчик, у него одна нога короче другой. Сильва в Коканд с семьей перебралась и за возможность получать 800 граммов хлеба бросила университет и пришла работать на станцию. Через неделю я уже работала вместе с ней. Стерва первостатейная, она и по-узбекски, и по-русски говорила хорошо, ничего не боялась, знала свои права – могла и матом послать. Для меня же все это было ужасно. Старший стрелочник, узбек, приносил с собой в какой-то чаплыжке вареный рис и лепешку. Что это за еда для мужика на двенадцать часов? Теперь-то понимаю, он же голодал, как и мы. Но Сильва на него злилась:
    – Пошел жрать, зараза! Еще и в столовку пойдет.
    – Ну и пусть идет – он же мужик, – урезонивала я напарницу.
    Старший стрелочник заметил мой интерес к работе. Я искренне старалась узнать, что к чему. Стрелочная улица, которую я обслуживала, насчитывала 49 стрелок. Потом я читала, что на крупнейшей станции Южной железной дороги стрелочная улица имела 31 стрелку. А тут 49! Побросай-ка эти стрелки – у каждой противовес чугунный весит больше пуда. И надо ж – стрелку к стрелке, чтобы маршрут был правильный. Этот узбек издали все видел. Бывало, что и ошибешься – не на тот путь перевернешь, а это приведет к крушению. Он тут же заметит, скажет:
    – Ну-ка беги, тридцать четвертую быстро сделай правильно!
    – Двенадцатую ты как поставила? Неприлегание к главному рельсу!
    Если стрелка не совсем прилегла, так надо еще и придавить, чтобы абсолютное прилегание было, иначе при движении поезда она отойдет под колесом. Чтобы все это усвоить, я все руки себе расписывала номерами стрелок, какая к какой должна выставляться. А жара стояла такая, что чернила с потом расплывались – ничего не разберешь. Так у меня и ляжки исписаны были номерами стрелок. Старший все это видел и оценил. И когда начальник станции как-то спросил у него: «Ну, как там девки? Справляются?» – похвалил:
    – Уж больно Роза хорошая.
    И месяца через четыре приходит к нам Серенко и говорит:
    – С завтрашнего дня, Роза, выходишь к дежурному по станции оператором.
    – А я сумею?
    – Сумеешь, но дежурства два попрактикуешься.

    Фото: off.koss