- Отрывок из книги -

СОЦИАЛЬНАЯ ФИЛОСОФИЯ

Каждый человек – Будда; так же как для анархиста каждый человек – правитель. Моя музыка освобождает, потому что я даю людям шанс изменить свое мировоззрение – так же, как я изменил свое. Я не хочу быть над ними надзирателем. (Майкл Джон Уайт, 1982)
Нам в первую очередь нужна музыка, в которой не только звуки – просто звуки, но и люди – просто люди, не подчиняющиеся законам, даже если они установлены «композитором» или «дирижером».
Ситуация переживается каждым человеком по-своему, потому что внимание сосредоточено не на одном конкретном направлении. Свобода передвижения является основополагающим принципом как искусства, так и общества. Когда у тебя есть все это и нет дирижера, легко увидеть, что даже наше многочисленное общество может существовать и без дирижера. (Майкл Найман, 1973)
Когда я думаю о хорошем будущем, то в нем точно всегда есть музыка, но не один-единственный вид музыки. Там есть все виды – их больше, чем я могу себе представить или описать. Хотелось бы, чтобы там была любая музыка, потому что у людей разные потребности. Какая-то музыка, ненужная мне, может быть нужна другим. Мне, например, не слишком нужен джаз, я прекрасно могу обойтись вообще без джаза, но при этом многие его очень любят. Поэтому имею ли я право утверждать, что эта музыка не нужна? (Ханс Г. Хелмс, 1972)
Если вы в нашем обществе хотите заниматься музыкой, вы либо должны это делать в одиночестве, либо должны обучить группу людей осуществлять то, что задумали. Это особенно справедливо для творцов электронной музыки. Они стали в некотором роде трубадурами. Помню, как Дэвид Тюдор сказал в своей неповторимой манере: «Хочу, чтобы у меня был инструмент, на котором только я буду знать, как играть». И у него это получилось – благодаря электронным схемам; когда он играет, звук выходит абсолютно непостижимый и совершенно изумительный. (Джоэл Эрик Сабен, 1984)
Использовалась ли ваша музыка в политических или общественных целях?
Общественные цели мне интересны, политические – нет; политика работает с властью, а общество – с группами людей; мне интересны как отдельные люди, так и группы: большие, средние, да и вообще любые. Другими словами, мне интересно общество – не в плане власти, но в плане совместных действий и совместных наслаждений. (Source, 1969)
Американские художники, с которыми вы работали (Раушенберг, Джаспер Джонс), оказали на вас влияние как на музыканта?
Ну, во-первых, я не согласен с идеей влияния как таковой. Во-вторых, если все-таки говорить о влиянии, то куда более живым будет влияние из другой сферы, не той, в которой работаешь.
Мне кажется, больше всего на мою деятельность влияют общественные нужды; поэтому я стараюсь не писать произведений, которые не были бы полезны обществу. Я не хочу сказать, что решил в своей музыке какие-то общественные проблемы, но я попытался привести примеры улучшения общества. Так, в этот фрагмент оперы [Etcetera] я заложил парадокс. Я его переживаю, но не верю в него. Он – это ситуация, в которой человеком можно или невозможно управлять. В последнем абзаце эссе «О гражданском неповиновении» Торо пишет, что государство подобно дереву, и когда люди созревают, они, подобно плодам, падают с дерева. Так же и этот фрагмент Etcetera [1973] – дерево с плодами, какие-то висят на дереве, а какие-то падают. (Робер Кордье, 1973)
Да, технологии открывают нам новые возможности, но я считаю, что то, с чем мы в конечном счете имеем дело – и с чем мы имели дело всегда, – это наш собственный разум. Технологии, как мне кажется, открывают для нас что-то новое и неизведанное, что нельзя измерить старыми мерками. То есть, если говорить совсем конкретно, вместо ритма в музыке или ладов у нас теперь есть полное звуковое поле; и это выводит нас – хотя мы все еще используем лады, сочиняем мелодии и придерживаемся размеров – за сковывающие рамки в более широкое поле, где нет ни ритма, ни размера. (Ричард Костелянец и др., 1977)
Мне кажется, что мир потерял ощущение единства на всех уровнях, от отдельной личности и разных промежуточных объединений людей до всего мира в целом. Вопрос в том, нужно ли вам восстанавливать это ощущение единства?
Я не нахожу, что понятие единства…
Вместо «единства» я должен был бы сказать «целостность».
Ну и как же так получилось, что вы должны были сказать «целостность», а сказали «единство»? Я думал о проблеме единства и многообразия, и сам я предпочитаю многообразие. Мне кажется, оно больше согласуется с нашими обстоятельствами, чем единство.
Слово «единство» сказано по ошибке. Давайте поговорим о целостности.
Но ошибка весьма показательная. Целостность… Что ж, мое единственное возражение против понятия целостности состоит в том, что оно предполагает целое в неких границах, но тогда целостность тождественна единству. Я скорее предпочту «открытость», не единство и не целостность, а открытость, причем в отношении незнакомых вещей. Я полагаю, что незнакомцы всегда играли объединяющую роль в обществе. (К. Х. Уоддингтон, 1972)
Как вы считаете, состояние мира сейчас в основном сложное или простое?
Сложное.
А можно его упростить?
Не думаю, что его можно упростить, если только кто-нибудь не возьмется управлять им, а я не хотел бы жить в таком мире. А вы хотели бы? (Дэвид Стэнтон, 1982)
Сравнивая, к примеру, музыку Баха и Моцарта, можно взять небольшой отрывок из Баха и заметить, что все голоса в этой музыке идут в одном направлении. То есть, если это хроматическая гамма, все голоса идут именно так; или если элемент или модуль ритмически является шестнадцатой нотой, то если вы добавите сюда все голоса, то получите устойчивое движение шестнадцатой ноты. Это дает ощущение «целостности» или «единства», в противоположность Моцарту. У Моцарта даже в маленьком кусочке музыки вы легко можете уловить не один звукоряд. Лично я слышу три. Там будет один из больших интервалов, произведенных арпеджированием струнных: как вы знаете, терции и кварты; затем вы услышите диатонические гаммы с использованием сочетаний шагов на целый тон и на полутон; и вы также услышите хроматические пассажи, и все в одной небольшой секвенции. Это все сочетается таким образом, что различия работают, в случае Моцарта, на одну цель – чтобы создать то, что вы назвали бы гармоническим целым.
Но в результате тех новых изменений в музыке, что недавно произошли, мы больше не наблюдаем объединения несоразмерных вещей для создания гармонии. В сущности, если гармония требуется или предписывается композитором, то только для того, чтобы скрыть различия между отдельными звуками. По крайней мере наши уши так ее воспринимают. Например, в индийской музыке, чтобы создавать коллективные импровизации и делать их осмысленными для слушателей, существовало несколько приемов: был постоянно тянущийся низкий звук, чтобы можно было определять различные высоты тона по отношению к этому постоянному звуку; и можно было также измерять время с помощью неявных, но подразумеваемых ударов барабана. Мы, как музыканты, сейчас способны слышать любые звуки в любой комбинации. Кстати, первым музыкантом, объявившим о такой способности более пятидесяти лет назад, был Дебюсси.
Я верю в дезорганизацию, но я понимаю ее не как не-участие или изоляцию, а скорее как полное участие. Прежние правила порядка, наверное, были введены, так сказать, чтобы объединять вещи и предохранять их от распада. Теперь, когда эти правила отменят, – если мы их отменим, – мы обнаружим, что все прекрасно идет и без них. (К. Х. Уоддингтон, 1972)
Важно, как Бакминстер Фуллер, видеть мир как единое целое, воспринимать наши проблемы как глобальные, как можно скорее избавить мир от ссор между нациями и сделать его местом, где проблемы решаются с помощью интеллекта. (Моник Фонг и Франсуаз Мари, 1982)
Я считаю, что все взаимодействует, все общается и что я точно так же общаюсь, не говоря ничего, как и говоря что-то.
Очень необычный взгляд.
И очень христианский. Иисус, например, показывая на поле с лилиями, говорил: «Смотрите, они же ничего не делают». Никто не может сказать, что природа или те цветы – невыразительны. Они очень выразительны, и при этом не говорят ни слова.
Нет, я считаю, что наше образование и наши идеи, особенно те, что касаются музыки, сейчас в основном находятся под влиянием немецких идей, и это легко заметить. Буквально недавно мне на глаза попалась «Музыкальная поэтика» Стравинского, лекции, которые он читал в Гарвардском университете, и я заглянул в самый конец, потому что обычно именно в конце книги пишут, о чем был разговор. И он там говорит, что его интересовало единство в ситуации разнообразия и что он хотел найти то, что объединит все несовпадения и разногласия. Вот это он называл своим идеалом, в это он верил. И мы все в него верили – пока не всмотрелись повнимательнее. А когда всмотрелись, то увидели, что это чисто немецкая, даже, пожалуй, фашистская идея: желание найти не черноту в черном и не белизну в белом, а желание найти белизну и в черном тоже, желание, чтобы все было белым. (Реджина Ватер, 1976)
О чем вы сейчас размышляете?
Полтора года назад я бы приглашен в Гавайский университет, в котором есть Центр Востока и Запада. У них там проводился фестиваль музыки, были приглашены два человека Востока, представляющие его музыку и искусство, и два человека Запада. Я пробыл там месяц, и во время моего пребывания человек из нашего Госдепартамента выступил в университете с лекцией. Сам я на ней не присутствовал, но на следующий день я прочитал о ней в газете. Заголовок был такой: МЫ ЖИВЕМ В ГЛОБАЛЬНОЙ ДЕРЕВНЕ, ХОТИМ МЫ ТОГО ИЛИ НЕТ. Чтобы это доказать, он сказал, что существует пятьдесят пять глобальных служб, не соблюдающих политические границы из-за тех технологий, с которыми они работают. К сожалению, я соображал медленно. Просто прочитал, и все. Не в том смысле, что «в одно ухо влетело – в другое вылетело», нет; оно просто осталось в голове, но я с этим ничего не сделал. А потом в сентябре этого года по дороге в Энн-Арбор я оказался в аэропорту Кеннеди, сидел там и пил кофе, а рядом со мной стояли группа японцев и один американец. Я в Японии был дважды, поэтому ко всем японцам отношусь очень дружелюбно. Ну, и я с ними разговорился, рассказал им, чем занимаюсь, а потом спросил, чем занимаются они. Они все были сотрудниками телефонных компаний, а американец был из Лос-Анджелеса и работал в телефонной компании Bell. Ну, и я подумал, что надо бы упомянуть эти глобальные службы, и так и сделал, а американец на это спокойно заметил: «Сейчас их уже шестьдесят одна». Я опять не сообразил и не спросил: «А где можно посмотреть список?». Но в то же время я подумал об острове Оаху, где прожил весь этот месяц. Он разделен горной грядой, а на самом верху в ней сделаны бойницы. Эти самые бойницы раньше служили для того, чтобы защищаться, посылая вниз отравленные стрелы. Сейчас в этих горах пробиты туннели, и на обеих сторонах острова есть общие коммуникации, ну, то есть электричество, телефонная связь и так далее. И из этой истории я делаю вот какой вывод: мы сейчас живем в том историческом периоде, когда все эти вещи, на которые мы сейчас жалуемся, являются, по сути, частью отмирающей политической и экономической структуры; и на смену ей, не ставя нас в известность, приходит совершенно новая социальная среда – глобальная деревня. Вот что меня сейчас интересует. И в этот процесс, я считаю, вовлечено также искусство. В этой связи имеет смысл упомянуть два ясных ума, что пишут книги по этой теме: Бакминстера Фуллера и Маршалла Маклюэна.
В свой лекции я говорил, что сейчас мы стремимся к количеству; качество у нас получается по умолчанию. Как мне кажется, именно под воздействием современного искусства в этом веке изменился наш взгляд на вещи: теперь на что бы мы ни смотрели, мы смотрим с эстетической точки зрения. То же сейчас происходит в музыке, и однажды мы вдруг обнаружим, что наши уши открыты окружающим нас звукам, где бы мы ни находились, и мы сможем получать от этого эстетическое наслаждение. То же касается и театра. Другими словами, где бы вы ни оказались, вы смотрите, слушаете и воспринимаете все вокруг эстетически. Так вот, поскольку это правда и все эти социальные и технологические изменения, о которых я говорил, действительно происходят, то нам всем хотелось бы жить подольше. И я думаю, что это возможно. Ну, не для меня, потому что я уже разваливаюсь на части, а вот для других, помоложе, – вполне. Вы ведь понимаете (не так ли?) или чувствуете, что срок жизни будет продлен – и далеко за разумные пределы.

Фото: visualhunt (sheiladeeisme)