Зачастую до сих пор приходится сталкиваться с выводами о принципиальной открытости Российской империи для иностранцев и ее готовности к их якобы постепенной интеграции и ассимиляции. Основу таких убеждений составляют примеры привлечения отдельных представителей «чуждой» аристократии или местных элит в административные структуры империи или в ее высшее общество. Подобные выводы лежат в основе концепции «многонациональной империи», когда не учитывается существование вдали от столиц, царского двора, а также центральной власти, не замечаются менее заметные группы населения. Надо сказать, что с целью представления в лучшем свете царского и советского империализма, как в российской историографии до 1917 г., так и в позднейшей, воспевшей «дружбу народов», делался упор на российское гостеприимство и открытость. Более того, примеры прибалтийских баронов, грузинских князей, татарских мурз и др., ставших частью российской элиты, призваны были служить, и служат, не только объединяющей россиян идее «всеобъемлющей любви», так близкой еще в XIX в. панслависту Тютчеву, но и выдвинутому Солженицыным лозунгу «двести лет вместе», с помощью которого тот пытается вновь в начале XXI в. объединить евреев и русских.

Процесс интеграции польской аристократии, хотя и принято подчеркивать ее прозападные (бонапартистские, позднее пронаполеоновские) настроения, также может быть на руку сторонникам вышеописанной концепции. Прежде всего это касается той польской аристократии, которая к моменту разделов Речи Посполитой была связана с интересующим нас регионом — Правобережной Украиной, т.е. практически с половиной присоединенных к России территорий. Местечко Тарговица, давшее название польской шляхетской конфедерации 1792 г., которая по замыслу Петербурга стала поводом для второго раздела, а через три года привела к окончательному исчезновению Речи Посполитой, находится, что знаменательно, в этой же части Украины. Именно здесь три крупнейших польских магната, о которых в дальнейшем пойдет речь, перешли на службу к Екатерине II. Как известно, Россия, начиная с конца XVII в., постепенно стала оказывать все большее влияние на внутреннюю политику Речи Посполитой. В XVIII ст. в Польше трижды избирались короли, которым покровительствовала Россия и ради избрания которых она шла на вооруженную интервенцию. Двое из них, Август II и Август III, из саксонской династии были избраны в 1697 и 1734 гг., а Станислав Август Понятовский — в 1764 г. Что уж говорить в этой связи о военных кампаниях против Стани­слава Лещинского, дважды избранного при поддержке Франции в 1704 и 1734 гг. и дважды низложенного. Однако все это было бы немыслимо без значительной поддержки со стороны магнатов Речи Посполитой, в которой пророссийская котерия контролировала положение дел2.

В середине XVIII в. пророссийскую котерию возглавила «Фамилия» — могущественный род Чарторыйских3, поместья которых находились на Украине. Местечко Чарторыйск, ставшее колыбелью рода, находилось в волынских землях. После первого раздела Польши Адам Казимир Чарторыйский вместе с королем Станиславом Августом Понятовским пытался придать видимость автономного существования польскому правительству. Однако во время восстания 1794 г. под руководством Т. Костюшко он предпочел укрыться в Вене, позаботившись о сохранении своих обширных владений на Украине, где был генеральным старостой подольских земель4. Единственной возможностью сохранить от конфискации Екатериной II владения, насчитывавшие 194 местечка и села, оказалось выслать в знак преклонения перед победительницей двух сыновей в качестве заложников в Петербург. Это решение привело к тому, что молодые князья, прежде всего Адам Ежи (1770—1861) и Константин (1773—1860), сделали поразительную карьеру при царском дворе. Этот пример удачной интеграции историки, предпочитающие обращать внимание скорее на исключительные явления, а не на общий социальный контекст, могут принять за символ полной открытости империи. Князь Адам Ежи, близкий друг великого князя Александра, любовник его жены Елизаветы, стал министром иностранных дел Российской империи в 1804 г. и сохранил крайне близкие дружеские отношения с царем, несмотря на некоторое охлаждение, произошедшее в 1812 г. Кроме того, он был сенатором, членом Государственного совета, попечителем Виленского учебного округа, а в 1815 г. — одним из основоположников и важных фигур Царства Польского. Его пути с Россией окончательно разошлись лишь в 1831 г., когда он эмигрировал в Париж5.

Ни одному поляку не удалось достичь в царской России подобного уровня. Несчастный Станислав Август Понятовский после низложения, возможно вспомнив о временах своего романа с будущей царицей Екатериной II, приехал доживать свой век (ум. в 1798 г.) в Петербург, где остановился в пожалованном ему Павлом I Мраморном дворце. Однако это жалкое 11-месячное существование можно рассматривать как проявление привязанности к России разве что в плане горькой иронии истории6. Опла­тить все долги короля могла лишь Россия, сперва вознесшая его на престол, а затем низвергшая.

Крупнейшие магнаты Украины быстрее и лучше других поняли, откуда ветер дует. Станислав Щенсны Потоцкий, владелец пышной резиденции в Тульчине, чей портрет — в латах (!) кисти И.Б. Лампи Старшего хранится в Лувре, смог ценой подписания Тарговицкой конфедерации и оказания содействия Екатерине II при разделах Речи Посполитой сохранить свои несметные владения, насчитывавшие 312 местечек и сел, а к 1805 г. создать один из лучших в Центральной и Восточной Европе садово-парковых ансамблей, названный Софиевка, в честь его третьей жены Софии де Витте. Жизнь и удивительная судьба Потоцкого — наиболее типичный пример безболезненного превращения гражданина Речи Посполитой, в которой существовала выборная монархия, в подданного Российского государства с установившейся абсолютной монархической властью. Хотя фигура Потоцкого уже привлекала внимание историков, исследователи еще не раз будут обращаться к ней в будущем7.

Не меньшим состоянием обладал еще один участник Тарговицкой конфедерации — Франтишек Ксаверий Браницкий. В середине XVIII в. при дворе в Петербурге он участвовал в похождениях будущего польского короля, потом, выступая на стороне России, он командовал малочисленными отрядами того же короля против барских конфедератов в 1768—1772 гг. Затем, отвернувшись от него, Браницкий стал частым гостем при дворе Екатерины II, где раскрывал перед царицей со всей широтой души — «по-сарматски» — суть так называемой природной склонности Варшавы к «деспотии». Прежде чем вырыть могилу польской независимости, он позаботился о приумножении своих богатств, женившись в 1781 г. на Александре Васильевне Энгельгардт, принадлежавшей к одному из самых богатых семейств империи. В ее честь он также разбил парк «Александрия» неподалеку от столицы своего небольшого «удельного княжества» — Белой Церкви. Согласно ходившим сплетням, его жена была первой среди внебрачных детей — плодов любовных утех Екатерины II. Это, несомненно, дает повод для размышлений о существовавших семейных и матримониальных стратегиях, как принято «ученым образом» называть альковные тайны. Сущность менталитета этого магната выражена в совете, который он дал юным братьям Чарторыйским, собиравшимся с визитом в Царское Село и не знавшим, как этикетом предписано целовать руку Екатерине II. Итак, согласно «Мемуарам князя Адама Чарторыйского», изданным на французском языке в Париже, Браницкий сказал: «Целуйте туда, куда пожелает, лишь бы вернула вам поместья»8.

Третьим ответственным за создание пророссийского вооруженного союза в Тарговице был Северин Жевуский. Несмотря на то что его жизненный путь завершился в австрийской Галиции в 1811 г., он был одним из тех богатейших польских магнатов в украинских землях, кто отдал душу и тело служению России. Правда, во времена Барской конфедерации его по приказу Н.В. Репнина арестовали и сослали в Калугу, но при поддержке Ф.К. Браницкого в 1775 г. он вновь завоевал милость Екатерины II. Ему довелось возглавлять аристократическую фронду, а в период Вели­кого (Четырехлетнего) сейма 1788—1792 гг. резко критиковать идею введения наследственной монархии. В его лице императрица обрела решительного врага Конституции 3 мая 1791 г., устанавливавшей принцип наследования и являвшейся, по мнению Екатерины, воплощением французского якобинства. Среди украинских поместий Жевуского французам известно имение Верховня, которое досталось в наследство его дочери Эвелине, в будущем­ жене Вацлава Ганского, а затем Оноре де Бальзака, которое по­следний называл «маленьким Версалем». Сама Эвелина, ее сестра (в замужестве Собанская, тайный агент царской полиции и любовница Мицкевича), а также их брат Хенрик Жевуский (прекрасный писатель, известный своими ультраконсервативными взглядами) так афишировали свое восхищение российским самодержавием, что это повлияло на восторженную оценку царизма Бальзаком.

Беглый перечень польских аристократов на Украине, связанных с Россией в период второго и третьего разделов Речи Посполитой (1792 и 1795 гг.), можно с легкостью продолжить, обратившись к работе Людвика Базылева9, где предлагается заглянуть за первые деревья, скрывающие глубину леса, которую мы как раз постараемся раскрыть. Представление в этой книге нескольких «ярких фигур», выбранных в качестве примера среди 1200 поляков, более или менее постоянно проживавших в столице империи около 1820 г. наряду с другими 35 тыс. иностранцев (23 600 немцев, 4000 французов и 2360 шведов), свидетельствует о том, что подобный фрагментарный подход не дает возможности описать феномен интеграции целиком, хотя бы потому, что этот процесс необязательно связан с пребыванием в Петербурге. Скорее стоит сразу и a contrario заметить, что такое незначительное число подвергшихся интеграции в Петербурге свидетельствует о тех неимоверных трудностях, которые испытает империя, же­лающая включить в свои властные структуры: министерства, админи­страцию, армию, несколько сотен тысяч поляков в присоединенных украинских землях Речи Посполитой. А потому продолжим знакомство с аристократией, которая спешно демонстрировала свою привязанность новой российской власти, широко раскрывшей свои объятья.

Уже во время безнадежных для польской стороны военных действий апреля—мая 1793 г. между временно расположенными на Украине малочисленными польскими отрядами и российской армией среди высшего польского командования наблюдались случаи перехода на сторону неприятеля. Генерал Стефан Любовидзкий, действовавший в Сквирском повете на Киевщине, призвал священника и приказал своим солдатам присягнуть на распятии в верности императрице России, за что в награду получил орден и 20 тыс. дукатов. Антоний Злотницкий, комендант Каменец-Подольского, сдал известную своей неприступностью крепость без единого выстрела10.

В середине 1793 г. Любовидзкого при объезде войск сопровождал молодой офицер Северин Букар. Одновременно с этим по приказу российского генерала Кречетникова они заезжали к отдельным крупным землевладельцам Украины с целью уговорить их выслать в Петербург делегацию с прошением о сохранении за ними поместий. Этот юноша, чьи владения располагались в Янушполе Житомирского повета, за год до того сражался на стороне Костюшко, но в связи с новыми обстоятельствами по совету отца примкнул к Любовидзкому. Подобным образом поступали многие офицеры и аристократы, присягавшие на верность Платону Зубову, юному фавориту Екатерины II (вскоре мы увидим его в новой роли), самой императрице, ее сыну Павлу и внукам Александру и Константину11.

Среди когорты новых подданных, готовых на любые реверансы в сторону власти ради сохранения своих владений, князь Антоний Станислав Четвертинский12 стоит особняком. Он возложил к царскому трону печатный экземпляр генеалогического древа, свидетельствующего о происхождении его рода со времен Киевской Руси, поскольку видел себя в качестве наследника княжества Св. Владимира и полагал, что многочисленные проявления преданности, подкрепленные российскими субсидиями, получаемыми им с 1773 г., являются достаточным основанием для подобного рода притязаний. Хотя теория «триединого русского народа» еще ждала будущих теоретиков славянофилов, странной кажется неосведомленность Четвертинского о том, что Россия завладела духовным наследием Киевской Руси уже в XVI ст.

В полный голос сформулированная московским митрополитом Макарием (умершим в 1563 г.) идея о перенесении высшей духовной православной власти из Киева в Суздаль и Владимир, а затем в Москву уже прорастала во времена Ивана Калиты, в первой половине XIV в. Она стала потом синонимом политической гегемонии Москвы над всеми землями Slaviae Orthodoxae и интегральной частью российской имперской идеи как Ива­на IV, так и Петра I. Концепция о единстве Великой, Малой и Белой Руси получила сильнейшую поддержку в 1674 г., когда в типографии Киево-Печерской лавры был издан «Синопсис, или Краткое описание о начале русского народа» Иннокентия Гизеля, выдержавший около 30 изданий до конца XVIII в.13 Разве не Киев упоминался на втором месте после Мос­квы в перечне титулов Екатерины II и в преамбулах к ее указам? Разве название «Россия» не вытеснило полностью «Русь», как это не раз бывало у предшественников Екатерины? Разве известной «Жалованной грамотой дворянству» 1785 г., к которой мы еще не раз будем обращаться, не объявлялось уже будто бы о присоединении Правобережной Украины с Киев­ской губернией к империи еще до того, как это стало окончательным фактом, поскольку этот известный документ открывается словами: «Божиею поспешествующею милостию, Мы, Екатерина Вторая, Императрица и Самодержица Всероссийская, Московская, Киевская, Владимирская, Новгородская и т.д.»14?

После второго раздела Польши у князя Четвертинского, верного слуги Екатерины II, возникло опрометчивое желание поселиться в Варшаве. Однако он не успел вволю насладиться новым титулом статского советника Российской империи, будучи повешен «взбунтовавшейся чернью» во время восстания Костюшко. Интеграция же его семьи, сбежавшей поспешно в Петербург, может служить примером милостей, которыми императрица осыпала преданных ей людей и влияние которых в данном случае имело более устойчивый характер, чем тех, что ниспали на князя А. Чарторыйского. Если вдове Четвертинского императрица пожаловала имение с 1,5 тыс. крепостных душ в Гродненской губернии, то перед его сыном Борисом (какое прекрасное православное имя!) была открыта военная карьера, дочерей же ждали не только выгодные партии. Их красота, которую не могли не отметить мемуаристы того времени, привлекла внимание высокопоставленных ценителей еще тогда, когда сестры были фрейлинами императрицы. Младшая дочь Четвертинского, Мария, родившаяся в 1789 г., стала женой камергера Дмитрия Нарышкина, богатого землевладельца, имения которого насчитывали 25 тыс. душ, и достаточно быстро понравилась юному Александру, который в то время еще не был царем. Их связь с небольшими перерывами длилась до 1825 г., т.е. до самой смерти императора. Нельзя исключить, что эти взаимоотношения были одной из причин проявления симпатий Александра I к Польше. Об этой связи прекрасно знали в свете, у них родилось три дочери и сын. Правда, отно­сительно одной из дочерей ходили слухи, что ее отцом был польский офицер­ Ожаровский, который, бросив Костюшко, перешел на царскую службу, став в 1826 г. генералом, а в 1841 г. — сенатором15.

Любители изучения семейных связей и матримониальных стратегий наверняка заметят, что семья Нарышкиных имела особый интерес к польским владениям на Украине. Например, имения Франтишека Ксаверия Любомирского, даже после продажи одного из самых крупных (Смилы) Потемкину в 1784 г., с целью заслужить милость России перед предстоящим третьим разделом, были настолько привлекательны, что его третьей женой стала одна из Нарышкиных. Их сын Константин был генерал-лейтенантом в царской армии и мужем графини Толстой.

Многие польские аристократы с Украины были охотно приняты в России, чему способствовал не только престиж их родовых фамилий, но и их состояния. Станислав Понятовский, племянник последнего короля и сын великого литовского подскарбия, продав в 1795 г. замок в Грохове во Владимирском повете на Волыни, отправился с дядей в Петербург всего лишь в одной карете, куда прибыл 10 марта 1797 г. и был встречен с большими почестями самим Павлом I. Через месяц в Москву на коро­нацию императора приехало несколько десятков польских шляхтичей, чтобы­ в ожидании императорской ласки продемонстрировать свою лояльность и преданность. Гроховский дворец — это один из ярчайших символов польско-российского взаимодействия. В качестве приданого девицы Еловицкой он перешел к графу Валериану Стройновскому — сенатору и тайному советнику и был превращен в одну из роскошнейших резиденций Украины. Дворцовая галерея с коллекцией древностей Помпеи, парк, разбитый в английском стиле, казалось, указывали на то, что разделы Речи Посполитой не повлияли на положение дел. Владелец имения заявил о себе в 1808 г., в период мнимого примирения с Наполеоном, проповедуя идеи замены барщины оброком в сочинении «О условиях помещиков с крестьянами». В целом происходившее слияние части польской аристократии с российской могло создать впечатление готовности России без особых проблем и потрясений приоткрыться навстречу западному bonne société (благородному обществу). В дальнейшем мы убедимся в том, что эту иллюзию разделяли во влиятельнейших кругах Волыни.

Поведение Павла I, который, согласно Немцевичу, после восхождения на престол освободил до 20 тыс. польских плененных солдат, сражавшихся на стороне Костюшко, да и самого руководителя восстания; угрызения совести Александра I из-за разделов его бабкой Речи Посполитой — примеры, дающие понимание того, что интеграция части польской аристократии с российской была подготовлена существовавшими уже ранее тесными связями. Это изысканное общество объединял дух семейственности и чувство цивилизационной общности. Стиль жизни этой части общества сочетал утонченность с консерватизмом, роскошь с космополитизмом. Национальная идентичность не имела еще того значения, которое она приобретет в последующие десятилетия. Характерно, что наиболее заметным польским литературным произведением этого времени стала написанная в 1805 г. поэма «Софиевка» Станислава Трембецкого, в прошлом чуть ли не придворного поэта Станислава Августа. Трембецкий, произведенный Павлом I в статские советники, с соответствующим содержанием, поселился в Тульчине, украинском имении Щ. Потоцкого. Эта неоклассическая, написанная под влиянием Ж. Делиля поэма — гимн садово-парковому искусству. Переполненное популярными в высшем свете античными аллегориями сочинение отражало действительность самого парка, в котором были собраны привезенные из Италии греческие скульптуры, разбиты цветники и устроены водопады с ручьями. Софиевка создавала иллюзию рая на земле, где можно было забыть о политике, реалиях жизни, несмотря на окружавшие ее украинские села и близость Умани, где в 1768 г. произошло массовое избиение евреев и поляков, подобного которому не было до ужасов XX в. Воспетая в поэме Трембецким утопия уводила от реальности, позволяла аристократии жить иллюзиями, закрывать глаза на происходящие социальные перемены и забывать о том, что все чаще приходилось вызывать русские войска для усмирения крестьян.

Поскольку история высшего слоя польской шляхты на Украине еще не стала предметом отдельного исследования, обратимся к другим трем персонажам, жизненный путь которых свидетельствует об умении аристократии приспосабливаться к переменам в политической жизни. Все трое принимали участие в работе Великого сейма, который, казалось, должен был способствовать возрождению Речи Посполитой. Однако при первых же тревожных сигналах 1792 г. они, по примеру упоминаемых выше аристократов, перешли на сторону России. Если об эволюции взглядов, представляемых первыми двумя героями, пока известно немного, то о третьем собрано достаточно материалов, позволяющих дать более полную характеристику, и потому обратимся к нему в последнюю очередь. Итак, в первом случае речь идет о графе Юзефе Августе Иллинском (1766—1844). После второго раздела он не принимал активного участия в польской политической жизни, осел в Петербурге и сблизился с Павлом еще до его восшествия на престол. Получив чин камергера в Гатчине в октябре 1796 г., он занимался выплатой долгов будущего царя. Бывал частым гостем Павла, и именно ему великий князь поручил проверить достоверность слухов о смерти матери. С этого момента его карьера была решена — он был произведен в сенаторы. Живя за счет доходов от имения в волынском Романове, он во времена правления Павла I славился крайне пышным образом жизни в столице. После смерти императора он удалился в свое имение, где в 1810 г., по совету Жозефа де Местра, основал иезуитскую коллегию с целью борьбы со светским и польским влиянием в образовании, укреплению которого способствовала поддерживаемая князем А. Чарторыйским школьная система, и в первую очередь — уже ставший известным Кременецкий лицей на Волыни. Однако вскоре на коллегию в Романове, в которой учился брат Эвелины Ганской, написавший панегирик в честь ее основателя, стали поступать многочисленные доносы министру духовных дел и народного просвещения А.Н. Голицыну, и в 1820 г. она была закрыта вследствие изгнания из России иезуитов. Несмотря на это, граф до конца жизни остался убежденным сторонником царской власти16.

Два других героя — это братья Ян и Северин Потоцкие. Младший, Северин (1762—1829), хоть и считался польским патриотом, в 1793 г. посе­лился в Петербурге, где так же быстро, как и Иллинский, стал сенатором. Вместе с последним он прославился призывами самым суровым образом обходиться с теми поляками из новообразованных губерний, которые пытались попасть в созданные Наполеоном Бонапартом польские легионы. В 1802—1803 гг., после выступления в Сенате против проекта министра юстиции Г.Р. Державина, намеревавшегося заставить дворян служить, он пользовался огромной популярностью среди российского дворянства: в его честь писались оды, устанавливались бюсты. Стоит ли говорить, что в лице Державина он нажил себе смертельного врага. Будучи на протяжении 1805—1817 гг. попечителем Харьковского учебного округа, он принимал активное участие в создании Харьковского университета. В 1809—1810 гг. он пользовался особой милостью Александра I, приглашавшего его несколько раз в месяц к себе разделить трапезу. Кроме того, Северин Потоцкий способствовал развитию торговли в Одессе, недалеко от которой им была построена резиденция Севериновка. Его сын, Леон, был послом России в Португалии, Швеции и Неаполе. Ванда, одна из его четырех дочерей, вышла замуж за графа А. Велёпольского, на которого Россия опиралась в Царстве Польском17 до восстания 1863 г. Северин Потоцкий умер в Москве, в должности тайного советника18.

Старший брат Северина, Ян Потоцкий19 (1761—1815), широко известный писатель, автор знаменитого романа «Рукопись, найденная в Сарагосе», родился и умер на Украине. Он вызывает наш интерес именно потому, что эволюция его политических взглядов была характерна для исследуемой нами группы аристократов. Кроме того, будучи человеком тонкого ума, писавшим исключительно по-французски, он на теоретическом уровне обосновывал свой постепенный переход на пророссийские позиции. В 1788 г. им финансировалось варшавское франкоязычное издание Journal hebdomadaire de la diète, в котором освещались вопросы разработки будущей Конституции 3 мая. Через два года он оставил газету на попечение редактора и отправился через Париж и Испанию со своего рода дипломатической миссией в Марокко, страну, вступившую в союз с Турцией против России. Его контакты с Мирабо, Лафайетом и другими членами умеренного крыла первого Якобинского клуба, которых вскоре назовут фельянами, служат убедительным свидетельством тому, что Ян Потоцкий, решительный сторонник революции, связывал ее с либерально-аристократическим направлением, далеким от социального радикализма, а тем более — от кровавых переворотов.

Вернувшись в феврале 1792 г. в Варшаву, Потоцкий еще какое-то время возлагал надежды на провозглашенную за год до этого Конституцию 3 мая. Однако вскоре, исходя из принципов Realpolitik, он принял во внимание очевидную враждебную позицию Екатерины II к реформам в Речи Посполитой. Поскольку Конституцией предусматривалась ликвидация института свободных выборов короля, он вместе с братом посчитал уместным выдвинуть в сейме кандидатуру великого князя Константина в качестве законного наследника польской короны. Среди многочисленных Потоцких, которые в это время играли важные политические или дипломатические роли (только в сейме их было семеро), лишь Игнацы Потоцкий, наиболее приближенный к королю Станиславу Августу, поддержал выдвинутую Яном кандидатуру. Однако, как известно, его двоюродный брат, Щенсны, поступил иначе, провозгласив вместе с другими сторонниками России Тарговицкую конфедерацию. По примеру короля, который практически без сопротивления смирился со вторым разделом Речи Посполитой, когда Правобережная Украина была занята российской армией, граф Ян Потоцкий не воспринимал разделы в сугубо черном свете. Его письмо, написанное королю в июле 1792 г., пронизано покорностью судьбе и эгоизмом, характерным для многих людей его круга: «Вашему Величеству не стоит слишком переживать из-за потери государственных владений, поскольку Вам удалось сохранить хотя бы частные». Отметим, что в ходе российской оккупации, к которой мы еще вернемся, под охрану брались имения крупных землевладельцев, подписавших верноподданнические акты. Во время восстания Костюшко Потоцкий приятно проводил время во дворце своей тещи Любомирской в Ланьцуте, а затем при прусском дворе, где ставились его одноактные пьесы — Recueil de Parades. В одном из писем этого времени он вполне однозначно заявлял: «Никто из нас, здраво поразмыслив, не присоединится к тем, кто вооружает селян».

Становится понятно, каким образом аристократия создавала себе алиби, объяснявшее смену польского гражданства на российское подданство, а кроме того — маскирующее собственные интересы и космополитическую индифферентность. Этот образованный слой все в меньшей степени отождествлял себя с идеями французского универсализма: если Французская революция нарушила представления аристократии о мировом порядке, то Бонапарт извратил саму суть революции. Подобно Фихте, подменившему идеи универсального общества идеями германского мира, Потоцкий одним из первых заключил, что славянский мир может играть не меньшую роль благодаря ведущей силе — России. Польское славянофильство явно опережало российское. В 1796 г. Потоцкий посвятил свое новое произведение Mémoire sur un nouveau Peryple du Pont Euxin etc.20 Екатерине II. В том же году в другой работе, изданной в Брауншвейге, он не без лести писал, что русские — это единственные истинные славяне. Естественно, так же как и многие другие новообращенные, он прибыл на коронацию Павла I в Москву, откуда затем сразу отправился на Кавказ.

Ян Потоцкий желал выступить в качестве историографа завоевания Армении Валерианом Зубовым, но по приказу Павла I эта кампания была прекращена. Однако Потоцкий, следуя идеям К.Ф. Вольнея о том, что каждый внимательный путешественник может быть полезен при завоеваниях, провел около года (с мая 1797 по апрель 1798 г.) среди чеченцев и других кавказских народов. Следуя идеям французских теоретиков колонизации, таких как Г.Т. Рейналь и Д. де Прадт, он намеревался, узнав их обычаи, облегчить их захват Россией. Его отчет о поездке переполнен замечаниями, обосновывающими долг человека эпохи Просвещения распространять «плоды цивилизации» среди диких горцев. Уже тогда он вынашивал теорию «округления границ», которую вскоре представил в Петербурге, возможно не осознавая, что его презрительное отношение к кавказским народам ничем не отличалось от отношения Екатерины II к Речи Посполитой.

Его второй брак в 1799 г. на Констанции, дочери Щ. Потоцкого (получил в приданом 16 сел с 4296 крестьянами), еще сильнее связал его с поль­скими олигархами, близкими российской власти. Тем временем А. Чарторыйский, движущая сила этого клана и двоюродный брат покойной первой жены Потоцкого, нашел ему место в Министерстве иностранных дел и вызвал в столицу. В 1802 г. Ян Потоцкий посвятил свой труд Histoire primitive des peuples de la Russie… Александру I, в котором подчеркивал мощь новой славянской империи под скипетром великого внука Екатерины, за что был произведен в чин тайного советника. После чего он отправился в путешествие по Европе в поисках лучших образцов градостроительного развития для Одессы и для создания школ восточных языков, «гордый тем, что путешествует от имени России и имеет право ее представлять».

В декабре 1804 г. Ян Потоцкий, назначенный Александром в Азиатский департамент Министерства иностранных дел, объявил Чарторыйскому, что начинает трудиться над «Азиатской системой» — подобием программы будущих завоеваний России (работал над ней до 1807 г.). Если вначале его советами воспользовались частично: в 1805 г. был взят Карабах, в 1806 г. усилиями П.Д. Цицианова — Баку, то по пути завоеваний через Сибирь в сторону Индии и Китая, очерченному в этой работе, Россия двигалась на протяжении всего XIX в. В 1806 г. Потоцкий лично участвовал в посольстве графа Ю.А. Головкина в Пекин. И хотя экспедиция закончилась в Улан-Баторе, она дала возможность Потоцкому переработать свой «Азиатский план». Обосновывая необходимость захвата Афганистана, ключа к Китаю и Индии, он предлагал осуществить это ценой циничнейших провокаций, поставив идеи Просвещения на службу интересам государства.

Его умопомрачительные планы были несколько приостановлены в связи с поражением России при Аустерлице, после которого Чарторыйский потерял должность министра иностранных дел, а Александр начал с растущим недоверием относиться к полякам, чьи взоры обернулись в сторону Княжества Варшавского. После заключения Тильзитского мира Ян По­тоцкий надеялся, что будет вновь проявлен интерес к его азиатским планам теперь уже под франко-российской эгидой. В 1808 г. он познакомил со своим проектом эмиссара Наполеона, однако нараставший кон­фликт между двумя императорами не позволил ему вдохновить русских на завоевание Кабула, захват Пенджаба и преграждение пути англичанам к Кантону. Потоцкий продолжал развивать свои идеи в сочинении Consi­derations sur la Russie Asiatique, удалившись в свои украинские владения до 1815 г., когда он решил покончить жизнь самоубийством21.

Приведенные яркие примеры интеграции польской и российской аристократии в дальнейшем будут оставлены нами в стороне, поскольку изучение этого явления не является целью исследования. Мы увидели лишь часть явления, по сути своей более сложного и массового, изучение которого не должно замыкаться в рамках исторических анекдотов из жизни отдельных персонажей. В данном случае требуется обращение к более серьезной методологической базе с привлечением большего числа источников, что, к сожалению, не является отличительной особенностью существующей по этой теме литературы.

Такая необходимость назрела также потому, что в России сосуществуют как «оптимистическое» видение, о котором шла речь выше, так и целиком противоположная ему точка зрения о польской шляхте, занимавшей крайне враждебную позицию в отношении России. Такой подход в двух словах можно определить как полонофобию, отъявленную враждебность ко всему польскому, которая на протяжении уже двух или даже трех столетий не дает покоя части общественной мысли в России. Грустным примером такого подхода является статья, вышедшая в 2002 г. из-под пера главного редактора печатного органа Союза писателей, известного своим антисемитизмом и ксенофобией22. Этот путь исследования также не стоит нашего внимания.


1
Специально для русского издания Даниэль Бовуа написал введение на русском языке. (Прим. пер.)
2
Fabre J. Stanislas-Auguste Poniatowski et l’Europe des Lumières, Strasbourg, 1952; rééd. Paris, 1984. На тему интеграции Российской империей польских элит аннексируемых земель (тема, к которой в дальнейшем мы будем еще не раз обращаться) см.: Западные окраины Российской империи / Ред. М. Долбилов, А. Миллер. М., 2006. С. 76—78.
3
Другие варианты записи фамилии в русской транслитерации: Чарторыские, Чарторижские, Чарторыжские. (Прим. пер.)
4
Волна конфискаций польских поместий и их раздача российским сановникам вызывала огромные опасения. При Павле І волна конфискаций спала. Примеры подобных конфискаций приводятся в работе Ю.К. Будаковой. (См.: Будакова Ю.К. Основні аспекти земельної політики Катерини II і Павла І на території Правобережної України // Сангушківські читання / Ред. В.Г. Берковський. Львів, 2004. С. 191—201). При этом следует помнить, что сохранность поместий польских магнатов, по крайней мере с 1769 г., зависела от присутствия российской армии, которая участвовала в военных действиях то на Кавказе, то на Дунае и во многом нуждалась. Проявление симпатий со стороны польских магнатов к России видно на таких примерах, как переориентирование торговли с Правобережной Украины на Черное море (Херсонский торговый морской порт был построен в 1778 г.), или в обеспечении и содержании царских войск на местах (например, в Полонном под Житомиром). Об этом убедительно пишет Джон ЛеДонн. См.: LeDonne J.P. Geo­politics, Logistics and Grain: Russia’s Ambitions in the Black Sea Basin 1737—1834 // The International History Review. 2006. March. Vol. XXVIII. Р. 9—16.
5
Mémoires du prince Adam Czartoryski et Correspondance avec Alexandre 1er. Vol. 1—2. Paris, 1887. См. также: Handelsman M. Adam Czartoryski. T. 1—2. Warszawa, 1948; Pezda J. Ludzie i pieniądze. Finanse w działalności Adama Jerzego Czartoryskiego i jego obozu na emigracji w latach 1831—1848. Kraków, 2003, прежде всего С. 19—37.
6
Mémoires du roi Stanislas-Auguste Poniatowski. Vol. 1. Saint-Pétersbourg, 1914; Vol. 2. Petrograd, 1924. Король красочно и с ностальгией пишет о своей связи с изменявшей Петру III женой и о том, как ему удалось сохранить нежные чувства к Екатерине II, несмотря на все ее позднейшие интриги.
7
Кроме прекрасной статьи Э. Ростворовского, написанной с привлечением подробной библиографии в Польском биографическом словаре (Polski Słownik Biograficzny (PSB)), стоит обратить внимание на эссе Е. Лойка: Łojek J. Dzieje pięknej Bitynki. Opowieść o życiu Zofii Wittowej-Potockiej. 3-e wyd. Warszawa, 1975; Idem. Potomkowie Szczęsnego, dzieje fortuny Potockich z Tulczyna. Lublin, 1983.
8
См.: в PSB статью Х. Мостицкого, в которой приводится множество скандальных сплетен о Браницком. Ее следует сравнить с крайне сдержанной статьей в Русском биографическом словаре. Т. III. СПб., 1908. С. 328—331.
9
Bazylow L. Polacy w Petersburgu. Wrocław, 1984. См. о периоде 1780—1830 гг. С. 26—76. Изд. на рус. яз.: Базылев Л. Поляки в Петербурге. СПб., 2003. (Прим. пер.)
10
Mościcki H. Dzieje porozbiorowe Litwy i Rusi. T. 1: 1772—1800. Wilno, 1913. S. 115.
11
Pamiętniki Seweryna Bukara. Dresden, 1871. Цит. по: Mościcki H. Dzieje poroz­biorowe. S. 40. Такой массовый переход на сторону России зачастую не нравился царским сановникам, понимавшим, что передел конфискованной земельной собственности уже не будет отличаться той щедростью, какую довелось испытать после первого раздела 1772 г. См. издания Русского исторического общества (РИО) в XIX в., прежде всего письма Тутолмина, Безбородко, Репнина. На тему сдачи без боя польских генералов см.: Смолій В.А. Возз’єднання Правобережної України з Росією. Київ, 1978. С. 134—152.
12
Известен также в русской традиции как Святополк-Четвертинский. (Прим. пер.)
13
Самарин А.Ю. Распространение и читатель первых печатных книг по истории России (конец XVII — XVIII в.). М., 1998. С. 58. Как подчеркивают авторы «Западных окраин Российской империи», «“Синопсис” сыграл ключевую роль в формировании Русского Исторического Нарратива». См.: Западные окраины. С. 61.
14
Грамота на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства, 21 апреля 1785 г. // Полное собрание законов Российской империи (ПСЗ). Т. 22. Серия 1. № 16187.
15
См.: статьи в PSB.
16
Mościcki H. Dzieje porozbiorowe. S. 425; Bazylow L. Polacy. S. 54, 55.
17
Известно также под названием Королевства Польского. (Прим. пер.)
18
Кроме статьи в PSB см.: Janowski L. Uniwersytet Charkowski w początkach swego istnienia 1805—1820. Kraków, 1911.
19
Вошел в российский дискурс также под именем Ивана Осиповича Потоцкого. (Прим. пер.)
20
Изд. на рус. яз.: Потоцкий Я. Записка о новом перипле Понта Евксинского, составленная графом Иваном Потоцким // Археолого-нумизматический сборник. СПб., 1850. C. 11—77. (Прим. пер.)
21
Полная библиография как собственных работ Я. Потоцкого, так и посвященных ему представлена в специальном номере литературного журнала Europe. 2001. Mars. См.: Beauvois D. Les sinuosités politiques du comte Jean Potocki // Europe. 2001. Mars. Р. 26—45; а также: Rosset F., Triaire D. Jean Potocki, Biographie. Paris, 2004. Более широкий анализ ситуаций, в которых приходилось приспосабливаться к захватническим системам, представлен в: Czubaty J. Zasada «dwóch sumień». Normy postępowania i granice kompromisu politycznego Polaków w sytuacjach wyboru (1795—1815). Warszawa, 2005. Умеренные взгляды по этой теме можно найти в статьях Д. Пичугина и В. Кудрявцева, посвященных освещению в российской историографии стереотипа поляка в России. См.: Katalog wzajemnych uprzedzeń Polaków i Rosjan. / Red. A. de Lazari. Warszawа, 2006. S. 339—410; 411—440.
22
Куняев С. Шляхта и мы // Наш современник. 2002, № 5. С. 82—135. В этом памфлете слово «шляхта» служит лишь для карикатурного представления истории российско-польских отношений. Кроме того, что в этой статье приводятся все известные крайне негативные стереотипы о поляках, ее переполняет раздражение по поводу сближения Польши и Евросоюза.