27.01.2017

ПОГОДА РУССКОЙ ИСТОРИИ. ОЧЕРК КЛИМАТИЧЕСКОЙ ИСТОРИОСОФИИ

Фото:
picture 170/365 Follow my project with CClones 365-2011 on Twitter | Facebook

1.

Что делает погоду и климат не только предметом метеорологического изучения, но также темой идеологической и историософской рефлексии, изобразительной и литературной репрезентации? Как происходит «окультуривание» климата и «акклиматизация» культур(ы)? И как соотносятся в этих случаях реальное положение дел и сфера воображения, «знание» и «мнение», наблюдение и умозрение? Гипотетически можно предположить, что погодой чаще интересуются там, где она непостоянна, и реже там, где она реже меняется. В странах с благоприятно устойчивым климатом разговоры о погоде вроде бы не приняты. Но даже если это и так, неизменно главное: разговоры о погоде — это разговоры о том, что в большей или меньшей степени не зависит от человека.
В социолингвистической перспективе важным фактором в поддержании «погодного дискурса» выступает коммуникативный паритет говорящих. Привычным объяснением в этих случаях служит указание на контактоустанавливающую функцию «разговоров ни о чем» (small talks) и фатические компоненты речи — общение ради общения, следование поведенческому этикету, терапевтические эффекты дискурсивного «замещения» и т.д. Можно заметить, что коммуникативная роль, отводимая фатическим жанрам речевого общения, позволяет увидеть проблему и в том, что им по определению противостоит, — коммуникативную несамодостаточность «содержательной» информатики и многообразие риторических приемов, которые обеспечивают превращение изначально «невероятной коммуникации» (в терминологии Никласа Лумана) в коммуникацию возможную и успешную. Говоря «ни о чем», мы все-таки о чем-то, а главное — отчего-то и зачем-то говорим. Так, например, для А.П. Чехова, исключительно чуткого к проблемам взаимопонимания вообще, значение фатических диалогов и, в частности, диалогов о погоде оказывается содержательно частотным именно в тех произведениях, которые демонстрируют драматическое напряжение между тем, что люди хотят сказать друг другу, тем, что они говорят, и тем, что они делают. Значение сказанного в этих случаях релевантно ценности «позитивной коммуникации» — социальной достаточности общения, ограниченного ситуативно опознаваемыми атрибутами такого взаимодействия, которое Лев Якубинский некогда определял как «шаблонное». В том же контексте, но без чеховского драматизма, можно понять наставления профессора Хиггинса в «Пигмалионе» Бернарда Шоу, заставляющего Элизу Дулитл ограничивать салонную беседу разговорами о погоде (Элиза, как вспомнит читатель, с этим заданием не справляется и скандально эпатирует слушателей):

Миссис Хигинс (прерывая молчание). Как вы думаете, будет сегодня дождь?
Элиза. Незначительная облачность, наблюдавшаяся в западной части Британских островов, постепенно захватит и восточные районы. Судя по барометру, существенных перемен в состоянии атмосферы не предвидится <...>
Миссис Эйнсфорд Хилл. Надеюсь, в этом году не будет неожиданного похолодания! Кругом столько случаев инфлюэнцы. А наша семья так подвержена ей — каждую весну все заболевают.
Элиза (мрачно). Тетка у меня померла, так тоже сказали — от инфлюэнцы. <...> А мое такое мнение — пришили старуху. <...> Ну, скажите на милость, с чего бы такой здоровенной тетке вдруг помереть от инфлюэнцы! А куда девалась ее новая соломенная шляпа, что должна была достаться мне?? Стибрили! Вот я и говорю: кто шляпу стибрил, тот и тетку пришил!

Необходимость полагаться на известную относительность прогностических знаний о погоде уравнивает говорящих информационно и, соответственно, социально, подразумевая, что в этом знании все — включая и тех (например, ученых метеорологов), кто, казалось бы, к такому знанию причастен в заведомо большей мере, — «одинаково равны» (объясняя, в частности, анекдоты на тему погодных прогнозов и синоптиков).
Неявный фатализм метеорологического дискурса придает, казалось, бы ничего не значащим (со)мнениям о погоде напряжение творческого ожидания и привносит в бытовую повседневность психологическую и событийную интригу. Удовлетворение от предсказуемости происходящего и удивление перед неожиданным взаимодополнительно разнообразят опыт переживания действительности, обнаруживающей себя, с одной стороны, в повторяемости природно-климатических циклов, а с другой — оставляющей место для исключений из наблюдаемых закономерностей. Погодные ожидания могут быть описаны при этом в терминах риторики как некое предвосхищение изумления, порождаемого «незнанием причин» («admiratio nascitur ex ignoratione causarum»), и заслуживают внимания уже в том отношении, в каком они подразумевают интерес к случаю, дискурсивную частотность наречий образа действия. «Вдруг пошел дождь» или «внезапно похолодало», как и подобые им фразы, могут служить хорошей иллюстрацией к риторическим эффектам литературной выразительности — особенно наглядной в тех (например, фантастических) жанрах, которые принципиально избегают прояснения причинно-следственных связей и подразумевают, что случай, проистекающий из некой неведомой причины (causa ignota), есть уже cам по себе достаточная причина для развертывания повествования. Закономерными образцами литературных и, в частности, кинематографических повествований в этом отношении являются сюжеты о природно-климатических катастрофах, обрушивающихся на метеорологически беспомощных землян, как это происходит, например, в недавних фильмах Роланда Эммериха «Послезавтра» («The Day After Tomorrow», 2004) и Тони Митчелла «Наводнение» («Flood», 2007, снятого по мотивам одноименного романа Ричарда Дойла, 2003). На фоне этих примеров напоминания о том, что причины изменения в природе от человека так или иначе скрыты, могут быть поняты и более широко — как протест против человеческого самомнения, как стремление говорить о том, что (не)лишний раз напоминает о внешних по отношению к человеку — онтологических и метафизических — основаниях социального и культурного опыта.