Средневековые Папы и ересь. — Первые меры против еретиков Лангедока. — Миссии Петра Павийского и Генриха Клервоского. — Преследование еретиков при Иннокентии III. — Процессы еретиков и наклонности Папы. — Инциденты в Меце, Невере и Ла-Шарите. — Инквизитор до инквизиции: Гуго де Нуайе, епископ Осерский. — Иннокентий III и каноник из Лангра.

Трудно понять, почему вселенская Церковь и ее главы дожидались первых годов XIII в., чтобы всерьез обеспокоиться религиозным кризисом в Лангедоке и принять решительные меры против ереси. Попытаемся выяснить, почему так случилось.

По современным представлениям, религия — частное дело верующего, где свобода индивида не должна испытывать никакого принуждения. Мы полагаем, что навязывать религию, равно как и лишать человека ее, значит совершать насилие над совестью. Но восемь веков назад подобное рассуждение даже не приходило людям в голову. Какой бы ни была религиозная система, верующие не колеблясь применяли силу, чтобы распространять свою веру или карать тех, кто от нее отходит, поскольку считали ее единственно верной. Убежденные в том, что обеспечивают обращаемым вечное спасение, они даже не понимали, почему им оказывают сопротивление: неверный или инакомыслящий в их глазах был гнусной аномалией. Средневековое общество опиралось почти исключительно на религию и Церковь, противник догмата или священства становился чем-то вроде анархиста, по отношению к которому дозволено все. Вот почему народ, не задумываясь о законных формальностях, набрасывался на еврея или еретика, чтобы расправиться с ним. Власти начнут судебное дело? Они же поспешат побыстрее с ним покончить, уничтожив обвиняемых. По существу, эти взрывы ярости были всего лишь мерами социальной профилактики. Толпа, живущая в постоянном страхе перед бедствиями, губившими людей, и убежденная, что эпидемии, мор, войны суть выражение гнева Небес, верила, что может его умерить, истребляя врагов Бога.

У высших классов фанатизма было меньше, и нередко случалось, что священник проявлял больше терпимости, чем мирянин, потому что был более просвещен. По правде говоря, чем более высокий пост в церковной иерархии занимал человек, тем менее характерна для него была религиозная пристрастность. В отношении ереси Папы и их советники часто проявляли такую широту взглядов, какая была несвойственна клирикам низших категорий. Григорий VII, снизойдя к ересиарху Беренгарию Турскому, выдал ему свидетельство о правоверии. Кардиналы, присутствовавшие в 1148 г. на Реймском Cоборе, выразили протест против позиции и произвола французских епископов и святого Бернара, решительно осудивших Жильбера Порретанского. Папский легат взял под свою защиту Арнольда Брешианского. Сам Абеляр нашел поддержку в римской курии. Наконец, Александр III обнял Пьера Вальдо и приветствовал принятый тем обет бедности. Все эти факты будоражили общество, порой даже вызывая скандал. Люди не понимали, что Папа, как власть по преимуществу сдерживающая, должен был не менее чутко реагировать на опасные крайности в сфере веры, чем на беззакония и насилия мирян. Поэтому с наименьшей строгостью ересь преследовало папство: народные массы, королевская власть и местное духовенство в этом намного опередили его. Оно лишь следовало за ними, и то как бы подталкиваемое необузданными людьми.

Дело в том, что религиозная оппозиция долгое время проявлялась лишь как исключение и в отдельных местах. Эти разрозненные поползновения не потрясали общества верующих до глубинных слоев: огромное большинство народа по-прежнему было покорно Церкви и ее служителям. Вера в нем укоренилась слишком глубоко, чтобы догматам, иерархии, традиционной организации священства могла грозить серьезная опасность.

С другой стороны, некоторые категории ереси встревожили Рим довольно поздно. Поначалу он оставался почти равнодушен к вольностям богословов, к более или менее рискованным суждениям профессоров диалектики. Опасным противником ему казался не клирик, который, мудрствуя над Евангелием или требуя реформ, почти незаметно для себя сходит с торной дороги ортодоксии, а император, король или барон, торгующий церковными должностями и имуществами и превращающий епископов в функционеров светского государства. Симония, светская инвеститура, — вот грозная ересь, с которой Папы XI–XII вв. вели ожесточенную борьбу.

Надо также учитывать, что любой член Церкви имел право вводить новшества в реформаторском духе. Во все времена честные и усердные души, пламенно желающие добра и справедливости, знающие, какие творятся извращения и бесчинства, хотели возвратить феодальный католицизм, эту слишком могучую и слишком богатую махину, к простоте и бедности ранних поколений христиан. Это был идеал всех добрых епископов и всех великих монахов Средневековья. Что еще делали люди вроде Стефана Тьерского, Роберта Молемского, Роберта д’Арбрисселя, Брунона, Бернара, Норберта , как не учили клир нравственности, отвращая его от земных благ и подавая личный пример сверхчеловеческого аскетизма?

Та же любовь к очищенному христианству вдохновляла и создателей учений, которые Церковь запрещала как посягающие на традицию и веру. Но где кончалась реформа и начиналась ересь? Как уверенно отделить новаторов, идеи которых следует одобрить, от тех, с кем надо бороться? Такие ересиархи, как Генрих Лозаннский и Петр де Брюи, исходили из совершенно таких же моральных принципов, что и могущественные основатели монашеских орденов — их современники. Если люди, вышедшие в одном направлении из одной точки, в конце пути оказались в разных — значит, одни дошли до логического конца, а другие остановились на полпути. Жестко фиксировать границу правоверия было не всегда удобно. Какое-то время Церковь толком не знала, к какой категории ей отнести такого странствующего революционера, как бретонец Роберт д’Арбриссель. Позже подозрения официальных властей вызовет чистый и кроткий евангелизм Франциска Ассизского.

Этим и объясняется, почему римская власть так долго ждала, медлила, тянула перед лицом прогрессирующей ереси.

Однако она в конце концов заметила, что в Европе есть уголок, где христианские массы, вопреки обыкновению, прислушиваются к еретикам, вместо того чтобы искоренять их. С 1119 г. ряд Соборов, на многих из которых председательствовали Папы — Каликст II, Иннокентий II, Евгений III, Александр III, отлучал от Церкви сектантов Южной Франции и их пособников. Светским властям велели сажать их в тюрьмы и конфисковать их имущество; предписывались даже строгие наказания для государей, которые не посчитаются с этими решениями. Последний канон третьего Вселенского Латеранского Собора, созванного Александром III в 1179 г., звучал так: «Хотя Церковь, как повелел ей св. Лев, довольствуется судом священников и не практикует казней с пролитием крови, однако она вынуждена обращаться к мирским законам и просить помощи у государей, дабы страх перед светской казнью побуждал людей прибегать к средствам духовного исцеления. Итак, поскольку еретики, каковых одни именуют катарами, другие — патаренами, а третьи — публиканами, весьма преуспели в Гаскони, Альбижуа, в Тулузской области и в прочих, поскольку здесь они публично учат своим заблуждениям и стараются развратить простецов, мы объявляем им анафему вкупе с их покровителями и укрывателями. Мы воспрещаем всем как-либо общаться с ними. Ежели они умрут в своем грехе, пусть не делают за них никаких приношений и не хоронят их среди христиан».

Издавать законы нетрудно, куда труднее добиться их выполнения. Если в течение какого-то периода одни и те же предписания делались на Соборах постоянно, значит, они оставались мертвой буквой. Еретики Южной Франции, которых осудили издалека и свыше, не дрогнули перед этими пустыми угрозами. Государи остались глухи. Лангедокское духовенство на собеседовании в Ломбере с главами секты безуспешно попыталось добиться их обращения, не сумев даже запугать их.

В 1178 г. религиозные и светские власти впервые как будто захотели предпринять что-то серьезное. Прошел слух, будто короли Франции и Англии, Людовик VII и Генрих II, сами направятся в Тулузу, чтобы изгнать из нее еретиков. Альбигойская война — на тридцать лет раньше! На самом деле оба суверена просто договорились с Папой Александром III послать на Юг миссию во главе с легатом Петром Павийским. Служителям культа и проповедникам: аббату Генриху Клервоскому, архиепископам Буржскому и Нарбоннскому, епископам Батскому и Пуатевинскому — было поручено в сопровождении воинского отряда отправиться в земли, зараженные ересью, где читать проповеди и обращать заблудших, а также отыскать главарей секты и осудить их. В августе 1178 г. они прибыли в Тулузу, где еретики, многочисленные и влиятельные, уже почти вынудили католиков скрывать свою веру. Приняли их плохо: на них показывали пальцем, их оскорбляли на улицах. Но легат велел аббату Клервоскому прочесть проповедь этой враждебной толпе. Он потребовал, чтобы духовенство и знать города назвали отъявленных еретиков и даже подозрительных лиц.

Возглавил этот список, росший день ото дня благодаря анонимным доносам, один из самых богатых горожан — старый Пьер Моран, прозванный Иоанном Евангелистом, потому что был одним из апостолов нового учения. Избранный легатом для примерного наказания и вызванный на суд миссии, Пьер Моран поначалу клялся, что он не еретик; потом при помощи путаных объяснений он дал понять, что не приемлет догмата о пресуществлении. Он сразу же был объявлен виновным в ереси и передан в руки светской власти, то есть графа Тулузского.

Обвиняемый безропотно согласился публично отречься от ереси в базилике Сен-Сернен. В назначенный день церковь была набита битком; легат еле добился, чтобы ему очистили пространство в несколько квадратных футов, необходимое для чтения мессы. Пьер Моран явился босым, с обнаженным торсом, и направился к алтарю, где епископ Тулузский и аббат Сен-Сернена нанесли ему несколько ударов розгами. Он простерся у ног легата, отрекся от своего заблуждения и сам произнес анафему еретикам. Его приняли обратно в лоно Церкви, но на суровых условиях: его имущество подлежало конфискации, он сам обязывался покинуть страну в течение сорока дней и отправиться в Иерусалим, чтобы три года там служить беднякам. В ожидании отъезда он должен был каждое воскресенье обходить церкви города босым и занимаясь самобичеванием, вернуть добро, отобранное у духовенства или приобретенное ростовщичеством, и снести один из своих замков, где имели обыкновение собираться еретики. Похоже, условия покаяния были скрупулезно выполнены. Пьер Моран, вернувшись в Тулузу через три года, получил обратно свое имущество и даже еще выполнял общественные функции. По словам миссионеров, другие видные еретики сами пришли с признанием к легату и из милости были тайно возвращены в лоно Церкви.

Добившись этого успеха, аббат Клервоский направился в область Альби и Каркассона, где ересь находилась под защитой Рожера II Транкавеля, виконта Безье; но тот благоразумно удалился в горы, на самую дальнюю окраину своего фьефа. Его жена, дети, рыцари остались в замке Кастр. Аббат Клервоский, не беспокоясь об опасности, вступил туда, объявил Рожера Транкавеля изменником, еретиком, клятвопреступником и наконец отлучил его от Церкви.

Этот смелый акт побудил покориться двух видных сектантов — Раймунда из Боньяка и Бернара-Раймунда. Они пожаловались легату, что были несправедливо изгнаны графом Тулузским, и просили охранного свидетельства, чтобы им можно было поехать и оправдаться. Миссионеры привезли их в Тулузу, в церковь Сент-Этьен, где те пространно изложили свое исповедание. Они заявили, что верят не в двойственное начало, представляющее и добро и зло, но в единого Бога, творца всего зримого и незримого. Они признали, что любой священник, даже преступный, обладает властью освящать гостию и совершать пресуществление; что дети спасаются крещением и что всякое другое возложение рук — ересь; что брак — не препятствие для спасения; что архиепископы, епископы, монахи, каноники, отшельники, тамплиеры и госпитальеры будут спасены; что нужно ходить в церкви, почитать святых, уважать служителей культа и платить им десятину. Это ортодоксальное кредо полностью противоречило учению альбигойцев.

Затем Раймунда из Боньяка и Бернара-Раймунда провели в церковь Сен-Жак, более обширную, где уже собралась значительная толпа; там они вновь прочли свой символ веры. «Верите ли вы сердцем, — спросил их легат, — в то, что сейчас произнесли ваши уста?» — «Мы никогда не проповедовали иного учения», — ответили они. Но граф Тулузский и другие правоверные, клирики и миряне, поднялись и заявили, что те солгали: свидетели клялись, что слышали от них проповеди, противные вере. Выполнить требование дать клятву в подтверждение своих слов оба отказались, что само по себе было признаком принадлежности к катарам. Тогда легат и епископы при свете свечей вновь отлучили их и приговорили к изгнанию, которому они были подвергнуты и раньше.