ОСЬ ДОБРА И ЗЛА И БИБЛИИ ЭКОНОМИКИ

Стремитесь делать добро, и вы увидите, что счастье будет бегать за вами.
Джеймс Фримен Кларк

Во введении я писал, что, в сущности, вся экономика посвящена добру и злу. Несмотря на все старания современного экономического мейнстрима не затрагивать темы веры, добра и зла, несмотря его на стремление быть объективным и избегать оценок, остается большим вопросом, удалось ли ему это и возможно ли такое вообще. Кстати, желание экономики (да и науки в целом) быть вне этики, стремление к позитивизму и нейтральной позиции (быть вне добра и зла) очень напоминает обстоятельства мифической эпохи, когда человек действительно не знал разницы между первым и вторым. Разве не это состояние утратили Адам и Ева, когда попробовали плод древа познания? До того момента они были оценочно нейтральны, не знали разницы между добром и злом и, значит, пребывали в состоянии бессознательности.
Экономика (как и наука в целом) ничего не хочет знать из области морали. Но сегодня нам уже не избежать изучения и использования соответствующих понятий и категорий, поскольку они прочно укоренились в любой деятельности, включая научную. В основе экономической науки лежат нормативные оценочные суждения о том, что такие вещи, как страдание, нищета, безграмотность или социальная несправедливость, необходимо устранить, причем изжиты они должны быть именно с помощью науки. Разве наука и идея прогресса держатся не на надежде, что мы можем уберечься от зла и вернуться к состоянию блаженства в мифическом саду, где господствуют мир, достаток и гармония?
На протяжении большого периода нашей истории в мышлении людей не возникало сомнения в прочной связи этики с экономикой и их влиянии друг на друга. Иудеи, греки, христиане, Смит с Миллем, наконец, да и другие считали взаимоотношения этих наук важнейшей темой исследований. И к каким бы выводам ни приходили, верили, что изучение первой чрезвычайно важно для второй. Часто они даже не делали различий между экономическими и этическими вопросами.

Ось добра и зла

В процессе нашего исторического паломничества мы перио­дически встречались с кардинальным вопросом: выгодно ли делать добро? Является ли «экономическим» хорошее поведение, и следует ли из него некое воздаяние или экономическая выгода? Итак, начнем с краткого обобщения главных философских школ, нравственные учения которых занимались «экономикой» добра и зла. Между ними поместим и современный экономический мейнстрим. Мы пойдем по самой границе допустимого упрощения и для наглядности разместим отдельные доктрины на воображаемой оси в соответствии с их отношением к выгодности добра. Постепенно мы будем продвигаться от течений мысли, в которых нравственность максимально отделена от выгоды и отношение к экономике добра и зла наиболее скептическое, в направлении концепций, ставящих между нравственностью и выгодой знак равенства.

Строгий Иммануил Кант

Начнем с философской школы, исповедующей самое строгое моральное учение. Кант хочет мораль, полностью отрицающую любое (экономическое) воздаяние за наши деяния на этом свете и полагающую, что получение вознаграждения сводит на нет нравственность любого поступка. Для Канта морально лишь то, что не было вознаграждено. Если с риском для собственной жизни мы спасем кого-либо от смерти и будем за это вознаграждены или наш поступок совершен с расчетом на материальное поощрение или с другим приносящим выгоду умыслом, то нравственность деяния аннулируется. Рассуждая так, Кант приближается к обычному христианскому пониманию воздаяния за нравственное поведение, лучше всего выраженное в притче о Лазаре: наслаж­давшийся земными благами богач оказывается в аду, в то время как страдавший на земле бедняк попадает на небеса.
Для Канта поступок будет нравственным единственно в том случае, если он совершен бескорыстно, то есть исключительно из чувства долга или уважения к моральным императивам. Этика Канта совершенно антиутилитарна. Согласно его философии, нравственный человек не стремится к увеличению своей выгоды; если он хочет совершить нравственный поступок, то должен, так сказать, проигнорировать свои кривые безразличия, или, говоря словами Канта, «преодолеть сам себя» и пойти против диктата «нечеловеческой» погони за максимизацией выгоды. Кант, таким образом, во всем, что касается морали, становится самым взыскательным учителем.

Сдержанные стоики

Учение Канта выглядит более строгим, чем учение стоиков, не отвергающих награду за добрый поступок, — она лишь не должна быть его мотивом. Им безразличны результаты собственных действий; их не волнует, будут ли они вознаграждены или наказаны. Обязанность стоиков — вести себя по правилам, и будь что будет. Экономический выигрыш или проигрыш индивида, рост или падение его выгоды остаются вне игрового поля стоиков, и они с ними не считаются.
Недалеко от них отстоят и Платон с Аристотелем. Пусть между учителем и учеником и возникли разногласия относительно того, всегда ли плохо испытывать наслаждение (согласно Аристотелю, это утверждал Платон), оба сходились во мнении, что самое важное — это жить достойно.

Христиане

В своей аскетической традиции христиане весьма близки к идеалу стоиков по степени безразличия к собственным выгоде, радостям и горестям. Стремление к чувственным побуждениям и наслаждениям христианское учение считает свойством падших людей, и потому плоть необходимо укротить, покорить и (говоря словами самих христиан) распять. Христиане и стоики, однако, идут к этой цели разными путями. Христианство постулирует, что люди не способны самостоятельно достичь духовного идеала. К тому же духовный идеал христианства более требователен, чем в стоицизме, так как оно находит грех в мыслях и желаниях (Нагорная проповедь Иисуса), а не только в их материальном воплощении. Таким образом, для добродетельной жизни помимо сильной воли и самоотречения (в этом совпадение со стоиками) нужна помощь свыше, изменяющая сердце и волю человека. Следовательно, христианство, в противовес стоицизму, содержит новое трансцендентное измерение.
Подобную роль в духовной жизни человека Фома Аквинский отвел разуму, приравняв его к добродетелям, так как считал, что Бог — это чистый разум. Человек совершенен настолько, насколько способен прислушиваться к свое­­му рассудку и вести себя в соответствии с ним. Аквинский, будучи убежден, что «невежество есть грех», совершенно определенно осуждает любого, не использующего свои умственные способности.
Другое, более эмоциональное направление христианского учения ведет верующих к глубокой внутренней трансформации, в результате которой все побуждения и желания автоматически приводятся в соответствие с добром. В этом контексте Библия говорит об «измененном сердце» и «новом человеке».

Иудейское учение

В отношении к вопросу пользы и морали учение древних евреев находится, похоже, где-то между стоиками и утилитаристами. К позитивному восприятию выгоды оно гораздо ближе, чем христианство. В Ветхом Завете удовольствие оценивается однозначно положительно: человек должен «радоваться дням своим». Это учение ничего не имеет против максимизации полезности или богатства как такового, однако все это не может переступить границу определенных (Господом данных) правил. Таким образом, иудеи верили в максимизацию выгоды в рамках допустимого, что очень красиво отражено в (уже один раз приведенной) цитате из Книги Екклесиаста: «Веселись, юноша, в юности твоей, и да вкушает сердце твое радости во дни юности твоей, и ходи по путям сердца твоего и по видению очей твоих; только знай, что за все это Бог приведет тебя на суд».
Чувство удовольствия ничему в Торе не противоречит. Добрый поступок ни в коей мере не осуждаем за то, что был вознагражден. Иудеи не разделяют (более или менее откровенное) безразличие стоиков к полезности. Обретение воздая­ния за свои деяния (а значит, и удовольствия от полученной в результате их совершения выгоды) они не откладывают, как это делают христиане, до момента, когда окажутся на том свете, а относят к свету этому. Но, в отличие от гедонис­тов, получаемое ими удовольствие подчиняется правилам, поэтому погоня за выгодой имеет свои понятные границы.

Утилитаризм

Прежде чем на нашей воображаемой оси мы доберемся до Эпикура, следует остановиться на учении утилитаристов. Оно хотя и имеет аналогичную с эпикуреизмом основу, но в представлении Дж. С. Милля стремится преодолеть человеческий эгоизм путем введения института беспристрастного наблюдателя. Подлинный утилитаризм не эгоистичен, он отдает предпочтение общему благу, безразличному к благу индивидуума и стоящему над ним. Если выгода всего общества (или какого-либо индивида Х) может расти быстрее, чем будет снижаться выгода индивида Y, то сам Y (радостно и добровольно) приступит к снижению своей собственной выгоды в интересах всех (или индивида Х). Пчелка Мандевиля этого никогда бы не сделала. Тем не менее Милль в своих поисках нравственности выгоды многим менее эгоистичен, чем гедонисты. Найти между ними различие очень просто. Гедонисты считают за summum bonum максимизацию собственной выгоды, в то время как Милля интересует максимизация пользы для всей системы. Индивид, согласно его учению, совершая нечто, не смеет даже думать о максимизации своей выгоды. Он сосредоточен исключительно на пользе, приносимой его поступком всем.

Эпикур

Эпикурейцы (гедонисты), главные интеллектуальные противники стоиков, оценивали нравственность своих действий исключительно в зависимости от получаемой выгоды. Это они положили начало знаменитому кредо «цель оправдывает средства». На нашей воображаемой оси мы вступаем на территорию, где зло и пороки уже допустимы. Для оправдания грешного средства эпикурейцам нужна была соответствующая цель. Если она добрая, максимизирует благо больше, чем любая другая альтернатива, то способ ее достижения становится легитимным. В нашем списке эпикурейцы — первая школа, устраняющая необходимость внешних, заданных кем-то извне правил. И это значительно усиливает аргументацию, ведь философским учениям, начиная от стоиков и заканчивая Кантом, с трудом удавалось обосновать тотальность действия абстрактных норм, требований и принципов. Гедонизму (так же как и его современной форме — утилитаризму) подобная абстрактная система не нужна. Добро определимо, вычисляемо в прямом смысле слова, эндогенно самой системе и ситуации.
Мы бы покривили душой, если бы не подчеркнули, что Эпикур и его последователи стремились к минимизации зла — в отличие от Мандевиля, считавшего его необходимостью для продвинутого общества. И не пытайтесь свести зло к минимуму, сказал бы он, так как тем вы поставите под угрозу стабильность и процветание вашего улья.

Мейнстрим экономики

Если мы хотим в наш список включить и экономический мейнстрим, то должны разместить современную экономику за гедонистами. Собственно говоря, даже Эпикур признавал, что не при любых наших поступках мы руководствуемся эгоизмом. В качестве примера он приводит дружбу, где, как считает, своекорыстие отсутствует. Современная экономичес­кая наука, выступая в роли антропологии нашего времени, готова видеть себялюбие в материнской любви, в партнерских отношениях и в других эмоциональных сферах.
Ее стремление все свести к эгоизму и расчету крайне сильно; даже Эпикур не осмеливался рассуждать так, как нынешние апологеты мейнстрима. Более того, хотя современные экономические школы и подхватили утилитаризм Милля, они не восприняли его главный принцип личной моральной ответственности — принцип беспристрастного наблюдателя. Добровольный отказ от личной выгоды (что правоверный утилитарист, согласно учению Милля, сделать обязан) в пользу общего блага экономика сегодня полнос­тью отвергает. Современная экономическая антропология представляет собой довольно странную смесь. Она не занимается личной нравственностью, поскольку невидимая рука рынка все равно переплавит личные пороки в общее благо, так что от морали индивидуума, по существу, ничего не зависит.

Мандевиль

Мандевиль отодвинул заботу о нравственности поведения в лучшем случае далеко в сторону. Но он сделал и нечто большее: выявил обратную импликацию, то есть обратно пропорциональную зависимость между моралью и экономикой. Чем менее честны будут отдельные члены общества, тем больше оно будет процветать как единое целое. Речь идет об экстремальном взгляде на взаимоотношения экономики и этики. Частные пороки способствуют общему благу. Рассуждая так, Мандевиль верил, что зависимость между нравственностью и выгодой действительно существует, но она — обратная. В отличие от других школ, он постулирует принцип: чем больше пороков, тем больше общее счастье.
Тем самым мы закрываем нашу воображаемую ось, отражающую отношение разных философских учений к экономике добра и зла: от Канта, требующего от людей бескорыстного добра, до Мандевиля, для которого вездесущее добро ведет к упадку общества.

Библии экономики: от Смита до Самуэльсона

Адам Смит, а с ним и большинство классических экономис­тов воспринимали рассматриваемые этикой и экономикой вопросы как тесно связанные между собой. Многие из этих ученых были исследователями нравов (Милль, Бентам, Юм) или священниками (Мальтус). Учитывая контекст, можно сказать, что Адам Смит является не основоположником экономики, а человеком, в работах которого дискуссия на интересующую нас тему достигла своей кульминации. Позже экономисты интерес к этике утратили. Последним классиком экономического мейнстрима, серьезно занимавшимся вопросами этики, был Альфред Маршалл. И он же направил математику в мейнстрим экономической мысли, хотя еще до этого мы видели намеки на математизацию у представителей маржиналистских школ и у некоторых французских экономистов.
Первым учебником по экономике была вышедшая в 1776 году книга учителя нравственности Адама Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов». В 1848 году (тогда же Маркс издал «Манифест коммунистической партии») на ее место пришел учебник Дж. С. Милля «Основания политической экономии» с красноречивым подзаголовком «С некоторыми ее приложениями к социальной философии». Ни в одном из этих учебников нет ни графиков, ни формул. Кроме номеров глав и страниц, числа в них почти не встречаются, и нет даже намека на математические модели. Оба труда скорее философские, и написаны они в повествовательной форме. В 1890 году библией экономики становятся «Принципы экономической науки» Маршалла, где уже имеется несколько несложных графиков (на 788 страницах их 39, то есть один на 20 страниц), а в конце книги Маршалл поместил «Математические приложения». Кроме того, в нее включены введение в историю экономической мысли и история управления, наряду с обзором нескольких этико-экономических дискуссий.
Большое внимание вопросам этики в экономике уделил и Джон Мейнард Кейнс. Будучи одаренным математиком, он использовал в своей основной работе «Общая теория занятос­ти, процента и денег» лишь несколько графиков и формул. А вот следующая, развивающая наследство Кейнса, экономическая библия — пресловутый учебник «Экономика» Пола Энтони Самуэльсона — выглядела уже скорее как пособие по физике: почти на каждой второй странице график, формула или таблица. Никаких сомнений, никаких этико-­экономических дискуссий; сказано четко и ясно: знакомьтесь, механическое устройство — экономика.

Фото: visualhunt (Got Credit)