Для того чтобы понять феномен ведовства, нам придется проникнуть в самые бездны человеческой души. Боясь признать, что зло коренится в природе человека, мы приручили ведьму и превратили ее в комическую фигуру. Мы надели на нее колпак и посадили ее на метлу, дабы она развлекала детей во время Хэллоуина. Теперь нам ничего не стоит отмахнуться от этой нелепой старухи, изгнать ее из наших сердец, теперь нам не составит труда убедить наших детей — и себя — в том, что «ведьм нет». Но они есть, или, во всяком случае, были. Феномен, на протяжении веков владевший умами множества людей от самого невежественного крестьянина до образованнейшего философа и ученого, приведший к пыткам и унесший сотни тысяч человеческих жизней, не шутка и не иллюзия.

Впрочем, если мир зиждется на страдании, то в центре страдания сокрыта комедия. Христос — бог смеющихся людей, и, как заметил Питер Бергер, чувство комического составляет одну из христианских добродетелей, ибо позволяет видеть за притворством и обманом истинное лицо мира. Тот, кто понял, что любая точка зрения есть не более чем «случайность», кто научился видеть наравне с глупостью других свою собственную глупость, уже не может слишком серьезно относиться к себе. В страшной, обжигающей комедии Фланнери О’Коннор взрыв пророческого смеха сокрушает все утешительные иллюзии этого мира. Ведовство — это человеческая комедия, пророчествующая об извечной, неотъемлемой глупости человека.

Поэтому исследование ведовства имеет фундаментальное значение для понимания человека. Оно проливает свет на теологию. Оно обогащает наши знания об индивидуальной и социальной психологии. Особую важность оно приобретает в контексте истории и социологии идей, в контексте изучения народных верований, истории социального протеста, истории церкви и гонений со стороны церкви. В настоящей книге, которая в некотором отношении являет собой попытку построения социологии знания, исследуется вопрос, почему всегда присущие человеку глупость и злоба в определенное время и в определенном месте вылились в феномен ведовства. Главные вопросы, на которые надлежит найти ответ, это вопросы о том, как возник данный феномен, как он развивался на протяжении Средних веков, в каких кругах и насколько он был распространен.

История фольклора и народной религии помогает поместить европейское ведовство в контекст социологии знания. Мы должны оценить, в какой мере данный феномен можно считать нормальным — столь же нормальным, как колдовские верования и ритуалы других народов, например, китайцев или индейцев навахо, а в какой мере он представляет собой аберрацию и является специфичным для западной христианской культуры.

Феномен ведовства имеет важное значение и в истории социального протеста. Одновременное появление в конце Средних веков множества течений — флаггеллантов, плясунов, милленариев, мистиков и других — свидетельствует о том, что период чумы, голода, войн и стремительных социальных перемен вызвал к жизни мощные потоки общественного недовольства. Естественно, что в обществе, построенном на религиозных ценностях, эти течения могли выразить себя только в религиозных категориях. Позже, когда в сознании западного человека деньги заменили Христа, заняв его место по правую руку от Бога, народное недовольство чаще принимало форму экономического протеста.

В эпоху Средневековья социально-религиозные формы протеста были направлены против церкви. В истории христианства ведовство является лишь эпизодом в долгой борьбе между властью и порядком с одной стороны и пророчеством и бунтом с другой. Развитие средневекового ведовства тесно связано с развитием ереси, с борьбой за право выражения религиозных чувств вне рамок, установленных церковью. Иногда во главе этой борьбы стояли фанатики: их убежденность в собственной правоте позволяла им оправдать любые, даже самые крайние, эксцессы — главное, чтобы последние наносили вред общественному устройству.

Поскольку всякий вызов власти церкви по средневековым понятиям являл собой угрозу общественному порядку и трактовался как вызов самому Богу, то общество, естественно, реагировало на ересь и колдовство репрессивными мерами. Члены епископальных, светских и инквизиционных судов считали себя защитниками Бога. В большинстве своем эти люди были движимы не корыстью, их даже нельзя назвать безнравственными людьми. Скорее, они пошли на поводу неиссякаемой человеческой слабости — склонности к самообману — и были захвачены священническим лицемерием. Пожалуй, самым справедливым обвинением в их адрес будет обвинение в «ложной преданности — готовности поступиться правом выбора во имя вымышленной необходимости». Так ли уж странно, что люди мучили и убивали друг друга во славу Князя мира, если в Дрездене и Май Ле одни люди мучили и убивали других во имя демократии и свободы? Жестокость непростительна ни в бунтовщике, ни в инквизиторе. Понять не значит простить. Терпимость, доведенная до попустительства, до готовности терпеть разрушение процессов, которые служат гарантией терпимости, невыносима. Но наша задача не в том, чтобы осудить фанатика или инквизитора,— мы должны распознать их в своей собственной душе, сколь бы страшно это ни было для нас.

В те времена, когда церковь и общество были неотделимы друг от друга, колдуны и ведьмы являли собой олицетворение протеста. Современные представления о ведьме как о беззубой старой карге в остроконечном колпаке, с черным котом и помелом, несомненно, уходят корнями в прошлое, но этот карикатурный образ не имеет большой исторической ценности. Однако найти лучшее определение совсем непросто. Вряд ли нам следует здесь стремиться к точности, ведь любое определение — это плод человеческих измышлений и оно не обязательно совпадает с объективной реальностью, но мы вправе требовать, чтобы определение было адекватным. Самым разумным подходом к определению феномена ведовства представляется признание его как феномена человеческого восприятия. В этом случае мы получим не статичное, а динамичное определение, ибо сам термин «ведовство» в разные времена и применительно к разным культурам использовался для обозначения очень широкого круга явлений, что сделало его крайне размытым. Поэтому наиболее правдивым окажется то определение, в котором будет учтено развитие концепта ведовства в эпоху средневековья, а также его трактовка историками недавнего прошлого, о чем мы поговорим в следующей главе.

Чтобы получить более или менее точное представление о ведовстве, мы должны поместить феномен в общее пространство магического миропонимания, но при этом должны отделить его от высокой магии, черной магии, низкой магии, белой магии и религии. Люди, занимающиеся семантикой, уже давно продемонстрировали, что самый верный путь к определению термина пролегает через установление его взаимосвязей с другими терминами посредством кластерного анализа, графической иллюстрацией которого служат диаграммы Венна. Приведенная диаграмма наглядно демонстрирует, какое место понятие «ведовство» занимает в кластере родственных понятий.

Ведовство выступает как феномен, находящийся на стыке двух других феноменов — религии и магии. Магия, которая была распространена повсеместно и во все времена, включая наше время, в эпоху средневековья принимала разные формы. Было бы неверно трактовать магию просто как разновидность науки или религии; магия — это самостоятельный способ миропонимания. Древние культуры не знали различия между магией, наукой и религией; более того, они не отделяли их от философии, поэзии и искусства; для них это были явления одного порядка, направленные на объяснение универсума и подчинение его человеку. Только в некоторых более зрелых культурах мы наблюдаем постепенное разделение этих функций. Антропологи и историки зачастую склонны видеть в магии разновидность суеверия, но это не объясняет, что такое магия. «Суеверие» – уничижительный термин, подразумевающий невежество или даже глупость; очень многие люди, не задумываясь, обозначают им все то, во что не верят сами. Но, в сущности, суеверие — это верование, не вписывающееся в логически последовательную систему понимания универсума. И в этом смысле магию, по крайней мере высокую магию, нельзя назвать суеверием, ибо она представляла внутренне скоординированную, гармоничную систему мировоззрения, соотнесенную как с наукой, так и с религией — с последней особенно — но при этом совершенно самостоятельную систему.

Суть магического мировоззрения составляет вера в гомоцентричный универсум. Человек являет собой микрокосм, отражающий макрокосм, а макрокосм, в свою очередь, является проекцией человека. Все объекты окружающего мира — звезды, травы, камни, металлы, планеты, стихии, элементы — незримыми нитями связаны с человеком, с его стремлениями, желаниями, страстями, страхами и даже с его внешним обликом и здоровьем. Любой физический объект, любое природное явление оказывает непосредственное влияние на ту или иную часть человеческого тела или души, а человек, в свою очередь, своими действиями может влиять на природные стихии. Все сотворено для человека и по подобию человека. Магия — это учение, восславляющее человека, возносящее его на такие высоты, на какие ни религия, ни наука никогда не поднимали его; отсюда неиссякаемое обаяние магии, отсюда ее особая притягательность для эпохи Ренессанса, когда стремления и возможности человека казались безграничными. Так у Шекспира все предвещает гибель Цезаря, и стихии бушуют, когда сходит с ума Лир; так размышляет Фауст у Марло:

Смогу ли я незримых духов слать
За чем хочу, во все концы земли?
Я прикажу все тайны мне открыть,
Осуществлять все замыслы мои
За золотом мне в Индию летать,
Со дна морей сбирать восточный жемчуг,
И, обыскав все уголки земли,
Чудесные и редкие плоды
И царские мне яства приносить!
Велю открыть нездешнюю премудрость
И тайны иноземных королей…

Ибо не существует глубин, далей и высот недосягаемых для мага, и нет такой силы, которую он не дерзнул бы покорить.

Такого рода вера может поведать нам и о людях, разделяющих ее; можно предположить, что к магическим ритуалам, как к способу осуществления несбывшихся надежд, особенно склонны обращаться люди, пережившие немало разочарований. С другой стороны, магия относится к явлениям скорее социальной, нежели индивидуальной психологии, поскольку магическое мировоззрение обычно передается из поколения в поколение, вырастает из ценностей, разделяемых обществом, и выполняет определенные социальные функции.

Разновидности магии, описанные Фрэзером и его последователями, — подражательная, или гомеопатическая, магия, заразительная магия и т. п.— имеют второстепенное значение для понимания феномена ведовства. Прочно укоренившееся в общественном сознании разделение магии на «белую» и «черную» обязано своим происхождением современным авторам, главным образом оккультного направления, и редко встречается в истории магии. С точки зрения средневекового христианства, любая магия, и в том числе преследующая благие цели, есть зло, ибо она обращается к злым духам и противопоставляет себя Богу, пытаясь покорить силы космоса.

Гораздо большего внимания заслуживает различие между низкой и высокой магией. Связь ведовства с низкой магией очевидна, тогда как с высокой магией ведовство связано более тонкими отношениями. Хотя низкая и высокая магия порой сливаются воедино, они всегда были отличны друг от друга. Так, в Cредние века некоторые богословы, например, Александр Гэльский, проводили четкую грань между «divinatio» (прорицательство), составляющем центральный аспект высокой магии, и «maleficium», зловредительством, которое является неотъемлемой составляющей низкой магии. Низкая магия имеет практический характер и направлена на немедленное получение некоего результата (чтобы вызвать дождь, нужно было помочиться в яму, для того чтобы причинить человеку боль, восковую куклу прокалывали булавкой), тогда как высокая магия сродни религиозным, научным и философским умозрениям — посредством оккультного знания она пытается понять и объяснить универсум и в конечном итоге установить контроль над ним.

Эти две разновидности магии имеют свою историю. В материалах средневековых ведовских процессов можно встретить лишь намеки на некоторые разновидности высокой магии, но в них не содержится упоминаний об астрологии или алхимии. Точно так же использование грубых методов, характерных для низкой магии, редко ставилось в вину тем, кто занимался высокой магией. Эти две формы магии имеют разное происхождение. Даже трактат XV в. «Молот ведьм», известный своей попыткой расширить сферу преступлений, относимых к колдовству, четко отделяет колдовство от астрологии. Хью Тревор-Роупер утверждает, что в Средние века и в эпоху Ренессанса высокая и низкая магия подпитывались разными философскими традициями: высокая питалась идеями платонизма и неоплатонизма, а низкая черпала свою силу в аристотелевском учении. А посему он вынужден объявить простым совпадением тот факт, что эпоха Ренессанса отмечена одновременно стремительным ростом влияния высокой магии и небывалым размахом охоты на ведьм. Установить связь между этими явлениями нам помогает тот факт, что многие богословы эпохи Возрождения, такие как Дель Рио, например, интересовались и высокой магией, и колдовством. Более того, интерес к высокой магии, который, как доказывает Торндайк, был огромным в среде богословов, в конце концов овладел умами инквизиторов и простых людей, что привело к распространению магического мировоззрения и укреплению веры в колдовство.

Высокая магия представляла собой чрезвычайно сложную систему знаний. Комтианская идея об эволюции человеческой мысли от магии к религии и затем к науке уже не вызывает доверия, ибо эти три формы знания зачастую идут рука об руку и их подчас невозможно отделить друг от друга; во всяком случае, та или иная степень искушенности в каждой обнаруживается на всех уровнях общественного устройства, от примитивного до современного. Расхожее представление, согласно которому в древнем обществе невозможны сложные формы знания, не выдерживает критики. Высокая магия существовала во все времена и являла собой чрезвычайно последовательную и сложную систему миропонимания. Корни западноевропейской магии следует искать в науке, особенно в вавилонской нумерологии и астрологии, в философских идеях Пифагора и древних греков, а также в религиозных традициях Персии, откуда и пришли к нам маги (mЈgoi: мудрецы, провидцы, маги). Высокая магия проникла в иудео-христианскую традицию и была важным элементом гностицизма и неоплатонизма. «Герметический корпус», собрание магических письмен, обычно относимое к глубокой древности, но на самом деле составленное во II–III веках нашей эры, выдержан в духе гностицизма. Этот свод лег в основу магической каббалы средневековых евреев, а затем — в основу средневековой христианской и современной магии. Традиция высокой магии прервалась в XVII веке, когда Касобон обнаружил, что магические письмена имеют не столь древнее происхождение, как думалось прежде, но была искусственно возрождена в XIX–XX вв., выряженная в одежды инфантильного лже-оккультизма. В своем лучшем качестве высокая магия искала единения с божественным: неоплатоник Псевдо-Ямвлих писал, что магия — это средство приобщения к богам, а Пико делла Мирандола заявлял, что «никакая наука не доказывает божественность Христа лучше, чем это делают магия и каббала». В своем худшем моральном качестве, но также устремленная ввысь, высокая магия искала пути подчинения универсума эгоистичным целям человека — такова традиция Фауста и Симона клерка из великого романа Чарльза Уильямса «Канун Дня всех святых».

Все разновидности высокой магии исходили из убеждения, что миром правит Фатум. Ничто не случайно — все в макрокосме сотворено для человека-микрокосма. Поэтому одной из характерных функций высокой магии было предсказание будущего, гадание посредством разных предметов (зеркало, книга, кости), снов, чисел, внутренностей, воды, вина, воска и др. Во-вторых, стремление понять влияние природных объектов на человека способствовало изучению трав, растений, камней, животных, небесных сфер (астрология) и металлов (алхимия). Алхимия, где, пожалуй, самым тесным образом переплелись магия, наука и религия, основывалась на вере в то, что, изменяя химический состав веществ, человек может изменить свою духовную природу. Семиступенчатый процесс очищения неблагородного металла, в результате чего он должен был превратиться в золото, отождествлялся с духовным самоочищением. Еще одна функция высокой магии заключалась в том, чтобы сконцентрировать энергию космических сил в пентаграмме или ином магическом пространстве, или же ограничить эти силы, упоминая их имена в магических заклинаниях — инкантациях. Латинское слово incantatio, первоначально означавшее «песнопение», постепенно приобрело значение «чары», «заклинание»; именно отсюда происходит английское слово «enchantment» (очарование). Слово всегда было мощным инструментом магии, как высокой, так и низкой. Вера в то, что власть над названием вещи есть власть над самой вещью, получила повсеместное распространение. В магии, как верно заметил современный оккультист Элифас Леви, сказать значит сделать. Если говорить об иудео-христианской традиции, то здесь самыми могущественными и страшными магическими заклинаниями считались те, в которых использовалась тетраграмма (YHWH — четыре транслитерированные буквы древнееврейского алфавита, означавшие имя Бога), желательно перевернутая.

Многие исследователи отрицают связь высокой магии с религией и проводят четкую грань между ними. Классическим стало определение сэра Джеймса Фрэзера: магия пытается покорить силы универсума, религия взывает к ним. Шведский теолог Натан Содерблом утверждает: «Суть религии — покорность и вера. Суть магии — дерзкое самовосхваление. Магия не знает пределов своим возможностям; религия же, в истинном смысле слова, начинается тогда, когда человек ощущает свою ничтожность перед лицом силы, внушающей ему страх и благоговение. … Таким образом, магия прямо противоположна духу религии». Тиллих (Tillich) отождествляет религию с предельной отзывчивостью, видит в ней отклик человека на божественное откровение, тогда как магия, по его мнению, стремится к захвату и власти. Антрополог Уильям Дж. Гуд, противопоставляя магию религии, выделяет в первой следующие отличительные черты: (1) наличие конкретной, определенной цели; (2) манипулятивный подход; (3) акцент на отношениях «профессионал-клиент», в отличие от отношений «пророк-последователь»; (4) преследование индивидуальных, а не социальных целей; (5) преимущественно индивидуальное, а не общинное, совершение ритуала; (6) быстрая замена одних приемов другими в случае неудачи; (7) меньшая эмоциональная вовлеченность; (8–10) стремление обойти или покорить природу универсума вместо того, чтобы принять ее и следовать ей; (11) инструментальное применение в угоду конкретной цели.

Однако на практике эти различия стираются. Возьмем хотя бы молитву — она нередко содержит в себе элемент шантажа (сделай это, Господи, для меня, иначе я не сделаю того-то для Тебя). Большинство современных историков религии отвергает идею противопоставления магии и религии. В любой религии можно найти элементы магии; и магия, и религия рассматривают универсум как нечто живое, так или иначе откликающееся на нужды человека, состоящее с ним в отношениях я — ты. Современные антропологи также отрицают существование четких различий между магией и религией. Уакс, например, анализируя верования различных народов, доказывает несостоятельность идеи о практическом характере магии и теоретическом характере религии; и точно так же опровергается представление об индивидуалистичном характере магии и религиозной общинности. Путаница происходит еще и потому, что вновь возникающие религии зачастую склонны трактовать ритуалы более древних религий как магические: христианство, видевшее в язычестве — и греко-романском, и германском, и кельтском — лишь колдовство и сатанизм, не сумело распознать различия между магией и религией у этих народов. Среди древних римлян были колдуны, но неверно было бы утверждать, что все приверженцы религии римлян были непременно колдунами. Да и само христианство вряд ли было свободно от магических представлений, как высоких, так и низких. Молитвы служили заклинаниями, Бога и святых принуждали с помощью угроз, священные символы использовались в магических целях и, ожидая чудес, люди нередко забывали о грани между чудом и колдовством. Элементы магии присутствуют и в схоластическом определении преосуществления, где хлеб и вино выступают как тело и кровь Христа, сохраняя между тем все свойства хлеба и вина. Аналогичные перевоплощения характерны для ведовства: черная кошка «на самом деле» является ведьмой, хотя и имеет абсолютно кошачье обличье.

Но при всей общности магии и религии между ними есть коренные различия. Во всяком случае церковь в эпоху средневековья и Возрождения не сомневалась в их существовании. Именно церковь всеми силами старалась подавить магию, тогда как ученые и натурфилософы упорно предавались магическим практикам.

После выхода в свет работы Торндайка уже никого не удивляет тот факт, что магия связана с наукой — и связана гораздо теснее, чем с религией, однако степень родства между магией и наукой до сих пор остается недооцененной. Удивительный и неоспоримый довод в пользу этого родства приводит Фрэнсис Йетс в своей работе «Джордано Бруно и герметическая традиция». Согласно его утверждению, величайшие ученые эпохи Возрождения, например, Фичино и Джордано Бруно, не только занимались магией, но и саму сущность их научной деятельности и их отношения к науке можно охарактеризовать как магическую. Поэтому сопротивление, которым церковь реагировала на некоторые открытия ученых в эпоху Возрождения, следует рассматривать как неотъемлемую часть ее непримиримого отношения к магии. У этих ученых магов христианская вера уживалась с тем самым магическим мировоззрением, с которым христианство вело борьбу со времен Симона мага; наука в те времена еще не выработала собственную систему мировоззрения и в значительной степени основывалась на предлагаемой магией.

Это объясняет, почему попытки провести различия между средневековой наукой и магией в большинстве своем оказались безуспешными. Несомненно, между ними есть некоторые определенные различия. Магия основана на традиции, наука зиждется на эксперименте; магия ищет власти и господства, наука стремится к знанию: наука предлагает материальные, а не спиритуальные, объяснения, тогда как магия нередко апеллирует к сверхъестественным силам. Но даже сегодня эти различия не всегда сохраняют силу, и тем более сомнительно их существование в эпоху средневековья и Возрождения; нельзя загонять себя в ловушку, сопоставляя современную науку со средневековой магией. Пожалуй, самым надежным критерием для разграничения магии и науки служит характер предлагаемых ими объяснений: магические толкования хода вещей, как правило, расплывчаты, неопределенны и основаны на оккультном («тайном») знании, тогда как научные объяснения опираются, насколько это возможно, на взаимосвязи между четкими фактами. Впрочем, даже великие антропологи и историки науки, такие как Малиновский или Торндайк, видели в магии лишь псевдонауку; они не смогли понять, что магия предлагала очень последовательную систему мировоззрения, которую разделяли многие ученые. Грань между наукой и магией, не только высокой, но и низкой, порой трудно поддается определению.

Тончайшая связь существует между ведовством и высокой магией. Призывание космических сил и установление контроля над ними часто были сопряжены с обращением к духовным существам, названным «демонами», — либо теми, кто обращался к ним, либо ортодоксальными христианами, осуждавшими эту практику. Каббала, например, содержит подробную демонологию; и евреи, и христиане считали каббалистику ересью. Отголоски магических формул, жертвоприношений, ритуальных таинств, обратная декламация молитв и другие черты каббалистической высокой магии присутствуют в ведовстве.

Однако наиболее важной представляется связь ведовства с низкой магией, которая могла служить как благим, так и злым целям. В Средние века использование магии с целью причинения зла квалифицировалось как малефициум, и под эту категорию подпадало всякое преступление или зловредительство; в эпоху раннего средневековья с магом, уличенным в зловредном деянии, обходились как с обычным преступником. Сломал ли я вам ногу, столкнув вас с лестницы, или же разбил глиняную фигурку — и в том, и в другом случае я совершил преступление, за которое буду наказан. Позитивная магия существовала с молчаливого попустительства властей, хотя теоретически церковь считала, что любая магия, независимо от намерений того, кто занимается ею, основана на помощи демонов. Логика была проста: маг действует, подчиняя себе сверхъестественные силы; Бог и ангелы не могут быть объектами принуждения; значит, покоренные силы являются демонами и любая магия есть зло. Эта позиция имела под собой некоторые основания, известно, что во всем мире низкая магия наряду с механическими средствами использует обращения к духам. В Европе в основе этой практики лежало обращение к древним богам или местным духам, таким как эльфы и феи, которых средневековое христианство в конце концов классифицировало как малых демонов по аналогии с главными демонами, в круг которых входили основные языческие боги.

Слово «ведьма» и его эквиваленты в других языках часто использовалось в значении «колдунья», то есть «женщина, занимающаяся низкой магией». Одни и те же мотивы прослеживаются в европейском ведовстве и колдовских верованиях других культур; множество прямых и даже детальных параллелей опровергает идею о том, что европейское ведовство имеет исключительно теологическую природу и мало связано с фольклором. В европейском ведовстве можно выделить около пятидесяти различных мотивов, аналогии которым обнаруживаются в других культурах. Это способность ведьм вызывать волнения возуха (посредством воздушных путешествий или насылания порчи на погоду); перемещение в пространстве верхом на улье, помеле, клюке или с помощью других средств; состоящие на службе у ведьм и рыскающие по ночам животные; способность ведьм превращаться в животных; использование мазей в ведовских целях; ночные полеты (например, в Индии ведьмы летали по ночам обнаженными и пожирали человеческую плоть); сборища ведьм, проиcходившие в дни христианских праздников, заменивших прежние языческие праздники (например, Хэллоуин, отмечаемый 1 ноября, заменял канун Дня всех святых, изначально это был тевтонский праздник огня); вера в то, что пчелы являются злыми духами; ассоциация черного цвета лица, одежды и различных предметов с ведьмами и злыми духами; использование ведьмами лодок; способность ведьм покидать свою телесную оболочку; метла как орудие ведьмы, как средство защиты от ведьм и как проверка на ведовство (в некоторых местах считалось, что ведьмы не могут переступить через метлу); каннибализм ведьм; ассоциация ведьм с животными, особенно с кошками, собаками, лягушками, жабами, ящерицами, змеями, мышами, совами, свиньями, лошадьми и волками; особая власть ведьм над детьми и их склонность к пожиранию детей; хороводы ведьм, часто обнаженных; страх стать свидетелем пляски ведьм; перекресток дорог как место концентрации демонических сил; добровольный союз с дьяволом (этот мотив особенно выражен в европейском ведовстве; в других культурах меньше указаний на возможность заключения договора с демонами или на культ демонов, хотя чероки, например, верили, что можно продаться злым духам); ассоциация экскрементов с ведовством; вера в сглаз; домашние духи, часто в виде животных; выкапывание трупов ведьмами; ассоциация зеленого цвета наряду с черным с ведовством (зеленый был цветом фей); зайцы или кролики как домашние духи; пожирание человеческих сердец; ведьмы, насылающие болезни и смерть; ритуалы посвящения (но эти ритуалы столь разнообразны, что здесь трудно говорить о сколь-нибудь определенных взаимосвязях; в любом случае идея отречения от Бога и перехода на службу к дьяволу распространена только в европейском ведовстве); половые сношения между демонами и ведьмами; способность ведьм обращаться в невидимок; вязание узлов в различных целях, в том числе для того чтобы вызвать импотенцию; ассоциация наготы с ведьмами; вера в то, что ведьмы собираются по ночам; что они устраивают оргии; что они сосут человеческую кровь; представление о ведьме как о старухе; вера в то, что соль ослабляет ведьмовскую силу; и наконец, почти во всех культурах ведовство ассоциируется с женщинами.