КТО ПОПОЛНЯЕТ РЯДЫ ПРЕКАРИАТА?

Можно сказать: на самом деле все, большинство из нас. От этого никто не застрахован, и оказаться в прекариате может едва ли не каждый – из-за несчастного случая или если кризис уничтожит все «подушки безопасности», на которые мы привыкли полагаться. При этом не следуют забывать, что прекариат – это не только жертвы обстоятельств: одни попадают в прекариат, потому что отказываются от доступных альтернатив, другие – потому что это их в данный момент устраивает. Короче говоря, прекариат многолик.
Кто-то оказывается в прекариате из-за собственных ошибок и неудач, кого-то насильно туда выталкивают, кто-то присоединяется к прекариату, рассчитывая, что это будет первая ступень в новом направлении, даже если пока не ясно в каком, а кто-то попадает туда поневоле – обычно это люди преклонного возраста, студенты, рассчитывающие подзаработать, как это все чаще случается в последнее время в Японии. А кто-то вдруг понимает, что все, чему он учился и что привык делать, перешло в нестабильную зону прекариатизированного образа жизни.
В этой главе, посвященной демографии, и главе четвертой – о мигрантах – мы рассмотрим группы, для которых относительно высока вероятность оказаться в прекариате. Демографический анализ мы проведем на основании сравнения женщин с мужчинами и молодежи – с людьми старшего поколения. В каждой из групп есть «оптимисты» (grinners), которые охотно соглашаются на нестабильную работу, и «нытики» (groaners), вынужденные пойти на это за отсутствием другого выбора. Среди молодежи «оптимисты» – это студенты и путешествующие бэкпекеры, которые рады любому случайному заработку без долгосрочных перспектив, «нытики» – те, кто не может влиться в рынок труда через стадию обучения специальности или ее аналогам или встречает конкуренцию со стороны «более дешевых» пожилых работников, не нуждающихся в пособиях от предприятий.
Среди людей пожилого возраста «оптимисты» – это люди с достаточно хорошей пенсией и медицинской страховкой, они могут взяться за случайную работу, просто чтобы чувствовать себе при деле или когда хочется подзаработать, а «нытики» – это те, у кого слишком маленькая пенсия или кто сталкивается с конкуренцией с более энергичной молодежью и менее нуждающимися пожилыми людьми.
Если говорить о женщинах, то «оптимистки» – это те, у кого есть спутник жизни, принадлежащий к салариату, и они рассматривают работу как источник дополнительного дохода, а «нытики» – это обычно одинокие женщины, вынужденные зарабатывать на жизнь, а также те, у кого тройная нагрузка: им приходится заботиться о детях и престарелых родственниках и при этом зарабатывать. Среди мужчин «оптимисты» – те, у кого спутница жизни имеет приличный доход, а «нытики» – как правило, кормильцы семьи, способные устроиться только на нестабильную работу.

Женщины: феминизация жизни?
С началом эпохи глобализации стало очевидно, что доля женщин во всех областях занятости возрастает: во всем мире наблюдалась тенденция к феминизации труда (Standing, 1989, 1999a). Это была феминизация в двух смыслах: увеличивалось число работающих женщин и росло число «гибких» рабочих мест, как правило занимаемых женщинами. Такая тенденция была отражением информализации (отхода от государственного регулирования) труда, увеличения сектора услуг и использования молодых женщин в зонах экспортного производства. Это не означало, что женщины повсеместно решили увеличить свой доход или улучшить условия труда. На самом деле разница в гендерных зарплатах и общественном доходе была по-прежнему несправедливой, хоть и уменьшилась немного в некоторых странах.
Появление и распространение новых видов работ привело к увеличению спроса на женщин-работниц, а также к перемещению мужчин на низкооплачиваемые должности, которые долгое время считались подходящими только для женщин. Если гибкость труда означает больше кратковременных работ, тогда нет смысла нанимать мужчин, рассчитывающих – по праву или нет – на долгосрочные трудовые отношения. И работодатель может не сильно опасаться, что женщины введут его в лишние расходы помимо зарплаты из-за того, что могут уйти в декрет или взять отпуск по уходу за детьми. Работодатель может об этом вовсе не думать, если оговоренный срок работы всего каких-нибудь несколько месяцев, если договоренность неофициальная или зависит от колеблющегося спроса либо если перерывы в работе не влекут за собой никаких затрат.
В эпоху глобализации экспортно ориентированная индустриализация в развивающихся странах наглым образом основывалась на превращении молодых женщин в прекариат: их призывали работать за гроши, вовсе не рассчитывая, что они задержатся надолго. К феминизации труда привело и множество других факторов, и тоже двояко. Среди них отказ от «семейной зарплаты» – характерная черта индустриальной эпохи, результат договоренности между капиталом и рабочим классом. Промышленный пролетариат приучил нас к мысли, что мужчина-рабочий должен получать зарплату, достаточную для того, чтобы поддерживать нуклеарную семью, а не только самого рабочего. И это золотое правило было забыто. При «индивидуализированной» зарплате предпочтение в найме отдается женщинам: мужчина неохотно согласится на низкий заработок, женщины же никогда не рассчитывали, что смогут получать «семейную» зарплату.
Кроме того, становилось все больше работы в сфере услуг, где мужская сила не требовалась и длительный период обучения специальности был не обязателен. Сыграли роль и политические факторы. В 1980-е социал-демократическая программа начала терять темп, одним из признаков этого стало смещение акцентов с социального равенства на социальную справедливость. Уменьшение дискриминации и гендерного неравенства в заработной плате стали приоритетными целями, а уменьшение структурного неравенства отошло на задний план. Некоторые меры, направленные на то, чтобы установить социальную справедливость, даже еще сильнее подчеркивали неравенство. Отсутствие эгалитарной программы означало, что в выигрыше от антидискриминационных законов были в основном женщины, занимавшие относительно высокое положение, а не женщины из незащищенных слоев общества.
По причине того или вследствие, но возрастающая роль женщин на рынке труда совпала с ростом прекариата. Женщины заняли непропорционально большую долю нестабильных рабочих мест, поскольку охотнее соглашались работать по краткосрочным договорам и даже вовсе без договора. И такое происходило не только в Европе и Северной Америке. В Японии переход к нерегулярной работе совпал с увеличением доли женщин в трудовых ресурсах. В 2008 году более половины женщин в Японии были заняты на нестабильных работах; для сравнения: среди мужчин этот показатель был менее одной пятой. В Южной Корее 57 процентов женщин работали нестабильно и лишь 35 процентов – мужчин.
Япония опередила всех. Гендерное неравенство – часть культурной традиции, ее унаследовал и прекариат, в котором женщины сосредоточились на временных должностях с низкой производительностью. Результат этого – одно из самых резких различий в оплате женского и мужского труда в промышленно развитых странах. В 2010 году 44 процента работниц в Японии получали меньше прожиточного минимума. Сказалось и распространение временного труда. Зарплата женщин на постоянных должностях составляет 68 процентов от зарплаты мужчин, но на временных работах женщинам платят менее половины «мужской» зарплаты. Так что эта тенденция имеет вдвойне неблагоприятный эффект. И что еще усиливает несправедливость: многих японских женщин направляют на работу по уходу за престарелыми, где зарплаты совсем низкие.
И это высвечивает очередную проблему двадцать первого века. По мере наступления глобальной феминизации все больше женщин несут тройную ношу. Предполагается, что они возьмут на себя заботу о детях и о доме и одновременно будут участвовать в рынке труда, чтобы позволить себе этот «дом», а еще – будут заботиться о престарелых родственниках, которых становится все больше.
Из-за того что женщины всегда выполняли бо́льшую часть работы по уходу, этому не уделялось внимания в экономической статистике и социальной политике. В двадцатом веке дошло до полного абсурда, когда работу по уходу за другими вообще не считали работой. Либеральная риторика мало помогала. Уход за другими, как правило ограниченный пределами семьи, относился к частной сфере, тогда как труд – к общественной.
Поскольку считалось, что общественная сфера дает больше свободы, значит, нужно как можно больше женщин отправить трудиться – для раскрепощения. Так уровень экономической активности женщин стал мерилом освобождения (Sen, 1999).
Это хорошо для среднего класса, женщин с высшим образованием, которые могут рассчитывать на штатную занятость с перспективой карьерного роста. Но большинство женщин, стоящих у сборочного конвейера, строчащих на швейной машинке в тускло освещенной мастерской или сидящих за кассой от смены до смены, вряд ли скажут вам, что работа – это освобождение. Для них это скорее часть тройной нагрузки, ведь обычно женщина «в свободное время» должна еще заботиться о детях и ухаживать за престарелыми родственниками.
То, что женщины могут получить работу, действительно большое достижение. Но победа дается дорогой ценой – платить за это приходится самим женщинам, а отчасти и мужчинам. По большей части это временные, тупиковые должности, с частичной занятостью, без каких-либо карьерных перспектив. И все же правительства настаивают на том, чтобы женщины их занимали.
В Великобритании более 40 процентов трудящихся женщин работают неполный день, получая за час меньше, чем могли бы при штатной работе. В 2009 году правительство предложило помощь женщинам, работающим в штате полный день, при переходе на частичную занятость – посредством субсидий, делая акцент на гибкость труда. Начали составлять национальную базу данных по должностям с частичной занятостью, имея в виду «сидящих дома» матерей, которые хотели бы «вернуться к работе», и объявили о готовящихся мерах, которые поспособствуют тому, чтобы одинокие родители с маленькими детьми искали «работу».
В Германии, как и во Франции, женщины составляют до 80 процентов всех штатных работников, а зарабатывают они на четверть меньше, чем мужчины. Женщинам с детьми затруднительно работать полный день: нужно отводить детей в ясли и детский сад, делать покупки для семьи. Правительство Меркель предложило «родительские деньги» – связанное с зарплатой пособие, позволяющее каждому родителю брать до 12 месяцев отпуска. Но консерваторы в правительстве настояли на том, чтобы продление срока по уходу за детьми сопровождалось новым пособием – Betreuungsgeld, которое выдается только матерям, если они сидят дома с детьми. Это несправедливо – ведь есть женщины, которые хотят (или которым приходится) работать, пока они присматривают за детьми, а их этого пособия лишают.
По мере того как женщины пополняют ряды прекариата, выполняя традиционную роль – матери при маленьких детях и новую – сиделки при пожилых родственниках, все больше женщин становятся главными «добытчиками» в семье. И не только потому, что среди них все больше матерей-одиночек или просто одиноких. Гендерные роли тоже меняются. В США образованных женщин по сравнению с мужчинами стало больше, а в возрастной группе 30–44 года женщин с высшим образованием даже больше, чем мужчин. В 1970 году только 4 процента замужних женщин зарабатывали больше, чем их мужья, теперь это каждая из пяти. Так как большинство людей выбирают спутника жизни в пределах группы с примерно одинаковым образованием, много зарабатывающий мужчина с большей вероятностью женится на много зарабатывающей женщине, что усиливает неравенство между семьями. Но хотя много говорят и пишут о преуспевающих дамах, женщин, которые зарабатывают больше, чем их спутники, мы с большей вероятностью найдем в семьях с низким доходом – в прекариате.
Женщины все чаще становятся «добытчиками», «кормильцами» семьи. В Великобритании это объясняли тем, что мужчины уже не так стремятся участвовать в карьерной гонке, как раньше, а многие выбывают из нее из-за неудачи – и становятся «домохозяевами». В 1960 году только 4 процента женщин в возрасте от 16 до 60 лет зарабатывали больше, чем их спутники жизни. К 2009 году в США каждая пятая женщина – а всего 2,7 миллиона – называла себя «добытчицей в семье» (National Equality Panel, 2010). Примерно 214 тысяч мужчин ответили, что не ходят на работу, потому что присматривают за семьей или за домом, – скачок на 80 процентов за 15 лет. Тем временем число женщин, сказавших такое о себе, уменьшилось с 2,7 миллиона до 2 миллионов, то есть почти на четверть. Роб Уильямс (Rob Williams), руководитель влиятельной организации – британского Института вопросов отцовства – так прокомментировал ситуацию: «Сама идея, что мужчина должен быть кормильцем семьи, рушится. По сравнению с 1970-ми мужчины стали более свободными и стало больше таких, кто не хочет делать карьеру, а хочет проводить больше времени с детьми» (Barrow, 2010).
Однако чаще мужчина и женщина вынужденно меняются ролями. При каждой последующей рецессии безработица среди мужчин возрастала сильнее, чем женская безработица, а доля работающих женщин увеличивалась. Действительно, вслед за кризисом 2008 года настал уникальный момент. В 2010 году впервые в истории женщины в США занимали половину всех рабочих мест в стране.
Великая рецессия ударила в первую очередь по мужчинам. От безработицы пострадало больше мужчин, чем женщин, поскольку исчезали основные рабочие места – промышленного рабочего класса. В США доля трудоустроенных мужчин снизилась до 70 процентов в 2009 году, достигнув самого низкого уровня с 1948 года, когда начали вести такую статистику. К 2010 году каждый пятый мужчина-американец в возрасте от 25 до 55 лет был безработным. В 1960-е 95 процентов мужчин этой возрастной группы имели работу. В странах Евросоюза три четверти рабочих мест, созданных с 2000 года, заняли женщины.
Как ни странно, возросшая «общественная» вовлеченность женщин в экономику все чаще сопровождалась боязнью неудач из-за нестабильности разного рода. Это явление получило жутковатое название «синдром побирушки» – страх оказаться на улице из-за неудач с работой. В 2006 году исследование страхования жизни показало, что 90 процентов американских женщин не чувствуют себя уверенно в финансовом отношении и почти половина опрошенных сказали, что «ужасно боятся стать побирушкой». Причем это распространялось и на женщин с годовым доходом свыше 100 тысяч долларов. Еще больше женщин признали, что испытывают обеспокоенность из-за денег. Как заметила одна из опрошенных: «Внутреннее ощущение, что ты как побирушка, морщинистая, неухоженная, – это не шутка. Это самое ужасное из того, что можно представить в будущем». И такое происходило в ведущей экономике мира. А после кризиса стало еще хуже.
Как правило, во многих официальных исследованиях также не учитывается та область прекариата, которая всегда была женской, – секс-услуги. А это миллионы женщин во всем мире – многие попадают в эту группу не по своей воле, кого-то нужда заставляет, кто-то добровольно выбирает такой образ жизни по той или иной причине. В области секс-услуг тоже существуют классовые различия, и те, кто оказался «на дне», влачат типичное существование прекариата: сдают свое тело внаем без всякого контроля со своей стороны. То, что их объявляют вне закона и не признают за ними прав, только подчеркивает их бедственное положение.
А что же можно сказать о мужчинах, попадающих в прекариат? Тут причины совсем другие. И может быть, самая главная – приспособление. Ощущение нестабильности, неуверенности вызвано страхом потерять то, что имеешь. Все больше мужчин оказываются в таком положении – по сравнению с их собственным прошлым, с предыдущими поколениями мужчин, с надеждами и ожиданиями, внушенными им семьей и обществом. По мере того как прекариат растет и карьерные должности исчезают, «потеря лица» сопровождается потерей дохода и связанных с ним внешних атрибутов статуса. Когда мир создает незащищенный труд, мужчины, рассчитывающие на стабильность и карьерный рост, рискуют оказаться разочарованными. Более того, демонтаж профессиональных сообществ и отмена старых понятий о профессиональной карьере приводят к так называемой статусной фрустрации, когда мужчины, сталкиваясь с суровой реальностью, осознают, что их карьера порушена.

«Мужественность» под угрозой?
Хотя мужчины и женщины в прекариате сталкиваются с совершенно разными проблемами, активная часть прекариата пополняется за счет групп нетрадиционной сексуальной ориентации. Это объясняется просто. Геи и лесбиянки чувствуют себя неуверенно в обществе, где нормой считается гетеросексуальное поведение и стандартная нуклеарная семья. Но есть и другие трудности, связанные с развитием рынка труда. Феминизация труда сказывается на традиционном представлении о мужественности и женственности. В частности, социологи давно уже обеспокоены тем, что молодые мужчины становятся более отчужденными и аномически деморализованными.
Исторически так сложилось, что молодые мужчины, взрослея, ориентировались на ролевые модели. У них был образец мужского поведения. Они брали пример с отцов, которые достаточно хорошо зарабатывали, чтобы поддерживать жену и детей, и под конец жизни пользовались почетом и уважением. Это была сексистская и патриархальная модель, далеко не идеальная, однако она крепко утвердилась в умах и служила образцом для многих поколений. В наши дни у молодых людей из рабочего класса не так много реалистичных ролевых моделей, дающих основание для самоуважения, а перспектива в будущем стать «кормильцем» семьи весьма туманна.
Нехватка вдохновляющих ролевых моделей – это, вероятно, сказавшиеся на следующем поколении последствия гибкости труда, насаждавшейся в 1980–1990-е годы. Результат – позднее взросление: молодым мужчинам недостает мотивации для самостоятельной жизни. Как заметила Люси Расселл (Lucie Russell), руководитель британской благотворительной организации Young Minds: «Разве могут мальчики стать мужчинами, не имея соответствующей роли или работы?»
Все начинается еще со школы, где девочки по успеваемости сильно опережают мальчиков. В Англии и Уэльсе 64 процента девочек получают сертификат о среднем образовании (GCSE) с высшей оценкой (экзамены на этот сертификат сдают в возрасте 15–16 лет), а среди мальчиков – только 54 процента. Мальчикам не только не хватает примера в собственной семье, их еще и обучают преимущественно женщины. Примерно в 5000 британских школ вообще нет преподавателей-мужчин. С высшим образованием в этом плане еще хуже: половина молодых женщин после школы поступают в высшие учебные заведения, а для юношей этот показатель всего 37 процентов. Примерно такая же картина наблюдается и в других странах. В целом в американских и европейских университетах студенток на треть больше, чем студентов. А по окончании университета для британских выпускников-мужчин вероятность остаться без работы на 50 процентов выше, чем для женщин.
Вследствие этой нестабильности все больше молодых мужчин продолжают жить вместе со своими родителями или по близости от них, рассчитывая на их поддержку в случае крайней нужды. В Италии это распространенное явление, в этой стране молодых (и даже не очень молодых, сорокалетних) мужчин, живущих с родителями, называют mammoni – маменькины сынки. В Великобритании более четверти мужчин в возрасте от 25 до 29 лет живут вместе с родителями – их вдвое больше, чем живущих с родителями женщин того же возраста. Каждый десятый мужчина в 35 лет все еще проживает в родительском доме. С этим связан образ «сына-бумеранга», который после университета или института возвращается домой, но все, что ему остается, это случайные заработки, долги, наркотики и апатия, сопровождающаяся смутным желанием «путешествовать».
Нестабильность не способствует браку, а молодые люди не спешат заводить детей. В 2008 году в Англии и Уэльсе сочетались браком лишь 232 990 пар – самый низкий показатель с 1895 года! «Коэффициент брачности», определяемый по количеству заключаемых браков на душу населения, достиг низшего уровня с 1862 года, когда начали вести такую статистику. «Коэффициент брачности» также резко снижался на поздних стадиях этапа «разукорененности» в ходе Великой трансформации в конце девятнадцатого столетия – во времена, когда незащищенность и нестабильность стали распространенным явлением. Похожая тенденция к понижению наблюдалась по всей Европе, при этом увеличивалось число пар, предпочитавших браку сожительство. По расчетам, к 2015 году большинство детей в Англии и в Уэльсе будут рождены вне официального брака.
Мужчины и женщины позже женятся. С 1998 по 2008 год в Англии и в Уэльсе средний возраст молодоженов, впервые вступающих в брак, увеличился на три года и для мужчин, и для женщин. Условный средний возраст мужчин, впервые вступающих в брак, составил 31,5 года, у женщин этот возраст был 29,9 года. Более поздний возраст, вероятно, связан с увеличением затрат – как фактических издержек, так и величины потерь вследствие риска, то есть неудачного брака. Все это свидетельствует о нестабильности, которую ощущают и мужчина, и женщина, хотя каждый по-своему.
Из-за этой тенденции в промышленно развитых странах увеличилось число домохозяйств, состоящих из одного лица. Но как мы видели, молодежь также тянется назад к родительскому дому, добавляя собственную нестабильность к родительской. Появились неологизмы, описывающие эту группу: «кипперы» (Kippers, сокращение от Kids in Parent’s Pockets Eroding Retirement Savings – «детки, залезающие в родительский карман и тратящие пенсионные сбережения») и «айподы» (Ipods, сокращение от Insecure, pressurised, overtaxed, debt-ridden and saving – «неуверенные, загнанные, обремененные налогами, долгами и экономящие»).
Эл Хокер и Шив Малик (Howker, Malik, 2010) в своей нашумевшей книге подробно рассказали, с чем предположительно сталкиваются сейчас молодые люди вроде них самих (хотя профессиональные биографии авторов этого не подтверждают). И вкратце так подытожили суть «своего» существования:
Наша работа и жилье – все по краткосрочным контрактам, наш путь извилист, как меандр, и единственная надежная точка на этом пути – родительский дом, где прошло наше детство… Еще не явилось поколение, которое спасет Англию, а тем временем накапливаются долги, все более случайным становится заработок, жить становится все труднее.

Молодежь: городские кочевники
Всемирная молодежь, а это более миллиарда человек в возрасте от 15 до 25 лет, представляет собой самую многочисленную молодежную возрастную группу в истории, а в развивающихся странах это преобладающее большинство. Человечество понемногу «дряхлеет», но при этом вокруг множество молодых людей, которым есть из-за чего переживать. И хотя в прекариат входят многие другие группы, самый привычный образ прекариата – это молодые люди, окончившие школу и колледж только для того, чтобы в результате годами пребывать в неопределенности. Зачастую это еще обиднее, поскольку поколение их родителей имело в этом возрасте стабильную работу.
Молодежь всегда вливалась в трудовые ресурсы на неопределенных позициях: сначала нужно было доказать, на что ты способен, и поучиться. Но сегодня молодежи не предлагают приличной сделки. Многие устраиваются на временные должности, которые едва ли подпадают под понятие «трудоустройство». Одним из ловких трюков мобильности было продление испытательного срока, когда фирмы могут официально меньше платить и предоставлять меньше пособий и льгот.
Многие недовольны тем, что стало труднее перейти на долгосрочные трудовые соглашения. Во Франции, например, 75 процентов молодых работников устраивались на работу по временному трудовому договору, и большинство так и остались временными: только те, у кого есть дипломы, могут рассчитывать со временем на постоянную должность. По традиции молодые в принципе готовы к тому, что вначале придется побыть аутсайдерами, поскольку надеются в конце концов стать в фирме или учреждении «своими». А до тех пор можно пожить за родительский счет. Семейная поддержка на первом этапе облегчала тяготы нестабильности. Но в наши дни нестабильность расширила свои границы, а семейная солидарность ослабла, семья стала более хрупкой, и старшее поколение не может рассчитывать на адекватную ответную помощь со стороны младшего поколения.
Одно из следствий реструктуризации общественного дохода и гибкости заработной платы – резкое уменьшение зарплаты и доходов у молодых в сравнении со старшим поколением в семье. Дело не только в том, что много молодежи занято на нестабильных работах, где зарплаты ниже: переговорные позиции молодых людей при устройстве на любую работу стали заметно слабее, а отсутствие пособий от предприятий и государства добавляет им уязвимости – вплоть до нищеты.
Это происходит, например, в Японии, где с 1997 по 2008 год среднегодовой заработок рабочих в возрасте примерно 20 лет снизился на 14 процентов. В отчете Министерства здравоохранения, труда и социального обеспечения от 2010 года говорилось, что 56 процентов трудоустроенных в возрасте от 16 до 34 лет нуждаются во втором источнике дохода для возмещения основных расходов.
Молодые не любят неопределенности и, как правило, так или иначе подумывают о карьере. Но многие из тех, кто хочет чего-то добиться в жизни, уже наслышаны о том, как люди старшего поколения «тянули лямку» в конторе или на заводе, и эти рассказы их вовсе не вдохновляют. Они отвергают лейборизм с его стабильной штатной работой, продолжающейся чуть ли не пожизненно. Согласно международным опросам общественного мнения, почти две трети молодых людей сказали, что предпочитают «самозанятость», то есть хотят работать на себя, а не на кого-то. Но гибкий рабочий рынок, выкованный старшим поколением политиков и коммерческими интересами, обрекает большинство молодых людей годами прозябать в прекариате.
Молодежь составляет ядро прекариата и поведет его на борьбу за достойное будущее. Молодежь всегда была недовольна настоящим и мечтала о светлом будущем. Некоторые исследователи, например Дэниел Коэн (Cohen, 2009: 28), считают точкой отсчета майские события 1968 года, когда молодежь заявила о себе как «независимая общественная сила». Действительно, дети, рожденные во времена бэби-бума – послевоенного демографического взрыва, разрушили порядок, созданный поколением их родителей. Но молодежь всегда, на протяжении всей истории, была зачинщиком перемен. Скорее, 1968 год ознаменовал рождение прекариата, который отвергает общество промышленного труда с его унылым лейборизмом. Выступая против капитализма, дети послевоенных лет воспользовались пенсиями и другие льготами, в том числе получили дешевые товары от вновь появляющихся рыночных экономик, а затем придумали гибкость и нестабильность для тех, кто придет им на смену. Один безработный разочаровавшийся выпускник (Hankinson, 2010) написал: «Дети бэби-бума имели бесплатное образование, доступное жилье, солидные пенсии, которые могли получить довольно рано, и вторые дома. Нам же оставили образование в долг и лестницу улучшения жилищных условий с прогнившими перекладинами. А финансовая система, сделавшая наших родителей богатыми, предлагает нам на выбор дрянную работу либо вообще никакой».
Конечно, эти гневные упреки предыдущему поколению не совсем справедливы, в них не учитываются классы. Только крошечная часть британских детей бэби-бума поступала в университеты, тогда как в наши дни половина всех вчерашних школьников в той или иной форме получает высшее образование. Многие представители старшего поколения пострадали от разрушительного действия деиндустриализации: шахтеры, металлурги, портовые рабочие, печатники и т. п. – всех их отодвинули в прошлое. А многие женщины испытали на себе дополнительный гнет экономической маргинальности. Такая интерпретация с точки зрения межпоколенческих противоречиями уводит в сторону, поскольку соответствует консервативной точке зрения, осторожно оставляющей за скобками роль глобализации (Willetts, 2010). Положение сегодняшней молодежи не хуже, чем у предыдущих поколений. Просто ситуация другая, и зависит она от социальной принадлежности. У прежнего рабочего класса был силен дух солидарности, передававшийся в рабочих сообществах из поколения в поколение. Теперь эти сообщества скорее зона прекариата, так же как студенческие городки и сообщества, которые итальянцы называют alternativi.
Теперь эти сообщества отживают свое, что создает три проблемы для сегодняшних молодых. Они видели, как их родители теряли социальный статус, доход, все, что составляло предмет их гордости и давало ощущение стабильности, так что у молодых нет примера для подражания и они легко попадаются в ловушки прекариата с низкооплачиваемыми работами, периодической безработицей и вынужденным бездельем. В бедняцких кварталах «рабочая этика» передавалась из поколения в поколение (Shildrick, MacDonald, Webster, Garthwaite, 2010). Но опыт прекариатизированного существования, пережитый одним поколением, точно так же передается через мировоззренческие и поведенческие нормы следующему. Первое поколение, испытавшее на себе системную гибкость, взрослело в 1980-е. Это их дети вышли на рынок труда в двадцать первом веке. И не случайно у многих из них и заработок, и карьера хуже, чем у их родителей. Примечательно, что среди молодых британцев больше таких, кто относит себя к рабочему классу, и меньше – тех, кто считает, что к этому классу относятся их родители. Это ощущение «падения», которое сказывается и на их представлении о будущем.

Фото visualhunt(NPF.1)