Западная рок-музыка была не просто популярна среди советской молодежи 1970-х годов — она стала неотъемлемым элементом советской культуры, частью повседневности. Эта музыка была настолько своей для большинства молодых людей и настолько не воспринималась ими как что-то чужеродное и экзотическое (в отличие от джаза в более ранние периоды), что к концу 1970-х годов партийное руководство осознало, что популярность этой музыки простым подражательством Западу со стороны кучки незрелой молодежи уже не объяснишь. Вопросов было множество. Почему советская молодежь слушает эту музыку в таких количествах? Как она ее понимает? Как ее распространение влияет на идеологическое воспитание молодежи? Задается ли молодежь вопросом о моральных ценностях и взглядах западных рок-звезд?

Чтобы ответить на эти вопросы, в начале 1980-х годов под руководством двух известных социологов молодежи, Светланы Иконниковой и Владимира Лисовского, в молодежных аудиториях в разных уголках страны прошли дискуссии о рок-музыке. В ходе этих дискуссий социологи пытались вызвать аудиторию на диспут, делая различные провокационные заявления. Они говорили: в современном мире идеологическая борьба между капитализмом и социализмом достигла апогея, поэтому рок-музыку нельзя рассматривать как чисто культурное явление, не отдавая себе отчет в том, что она является идеологическим орудием мирового капитала. Социологи приводили в пример известных рок-музыкантов, поменявших, по их словам, былые прогрессивные взгляды на реакционные буржуазные убеждения. Например, утверждали социологи, всемирно известные Джоан Баез и Боб Дилан, ранее записывавшие «песни протеста», включая песни против войны во Вьетнаме, к концу 1970-х годов изменили своим политическим взглядам и перешли в лагерь империалистов и приняли участие в антисоветской пропаганде. К досаде социологов, их высказывания, сделанные в жанре авторитетного дискурса, не особенно трогали молодежные аудитории. Вместо дискуссии они натыкались на один и тот же вопрос: «А почему нас должна волновать связь музыки с политикой?»607 Завершив поездку, социологи пришли к пессимистическому выводу: советской молодежи сегодня присуща опасная наивность в политических вопросах и неспособность распознавать прямую связь между буржуазной культурой и политикой антикоммунизма.

Действительно, как мы видели в главах 3 и 4, в этот период любые ассоциации с «политикой» воспринимались большинством советской молодежи как неинтересные, не важные, не имеющие к ее жизни отношения. Но это говорило, конечно, не о «политической наивности» молодых людей, а о том, как в советском контексте было сконструировано понятиеполитического. Утверждение партийных социологов о том, что необходимо вникать в антисоветскую политическую позицию западных рок-звезд, подразумевало, что высказывания и противников, и сторонников советского авторитетного дискурса следует понимать буквально. Но советская молодежь, как мы знаем, обычно не воспринимала авторитетный дискурс буквально. Именно поэтому в советском контексте больше, чем в любом другом, важна была именно музыка западных рок-групп, а не буквальный смысл их песен, текстов или политических позиций. Музыкальная составляющая рок-музыки, которая меньше, чем языковые высказывания, поддается буквальной интерпретации, могла с большей легкостью восприниматься как часть «глубоких истин», — а буквальный смысл песен, лозунгов и политических высказываний воспринимался как что-тоневажное608. Отвечая партийным социологам, что их интересует музыка как таковая, а не ее связь с политикой, молодые люди лишь повторяли уже знакомую нам формулу: им казались важнее «глубокие истины», выходящие за рамки конкретной политической системы, а не «ясные истины», являющиеся ее частью. Поэтому отказ советской молодежи обнаруживать связь рок-музыки с политикой был не проявлением политической наивности, а, напротив, выражением конкретной политической позиции. Причем важным элементом этой политической позиции было, как это ни парадоксально, нежелание признавать ее как «политическую» — в том смысле, который вкладывался в понятие политического в советском контексте. В конце главы 4 мы назвали эту необычную политическую позицию политикой вненаходимости. В следующей, главе 7, мы рассмотрим ее подробнее.

Конечно, то, что партийные социологи неверно интерпретировали политическое состояние советской молодежи, особого удивления не вызывает. Интереснее другое: само появление подобных исследований, с их необычно пессимистическими выводами, указывает на изменения в структуре партийной критики западных культурных влияний на рубеже 1970—1980-х годов. В прежние годы эта критика акцентировалась на относительно небольших и изолированных группах «отщепенцев» и тех, кого советские социологи называли «девиантной» молодежью, а советская печать изображала морально разложившимися безнравственными элементами или необразованными лентяями, не имеющими ничего общего с «нормальным» большинством (яркими примерами были стиляги, фарцовщики, валютчики; см. главу 5). А в критике нового типа, напротив, признавалось, что отрицательное влияние западной культуры распространилось среди большинства советской молодежи, став скорее нормой, а не отклонением от нее. Эти перемены в организации критики повлияли и на то, как в ней объяснялись причины критикуемых явлений. Западная массовая культура все больше описывалась не как образчик упаднических буржуазных вкусов, а как специально сконструированное идеологическое оружие, которое буржуазный мир использует в холодной войне против социализма.

Эта смена критического акцента прослеживается в советской печати тех лет. 19 марта 1981 года в газете «Комсомольская правда» вышла статья под заголовком «Перед стеной оказалась сегодня популярная музыка на западе», в которой утверждалось, что музыка новых западных звезд, в отличие от популярной культуры прошлого, «почти полностью лишена бескомпромиссного отношения к порокам буржуазного мира». Эта музыка стала орудием буржуазной идеологии — она превратилась в «музыку-наркотик, музыку-снотворное, музыку-обман», которая призвана уводить «слушателей в мир невыполнимых иллюзий». Такая мутация современной рок- и поп-музыки неизбежна, продолжала статья, поскольку буржуазная массовая культура является всего лишь «уродливым отпрыском неравного брака между искусством и бизнесом»609. Итак, новая критика отличалась от критики прежних лет, во-первых, тем, что в ней признавалось влияние западной рок- и поп-музыки на всю советскую молодежь, и, во-вторых, тем, что эта культура теперь называлась идеологическим оружием капитализма. Как и прежде, влияние западной культуры в советском обществе проявлялось в морально-этической деградации человека, однако теперь считалось, что эта деградация была специально спланирована на Западе и направлена на нормальное большинство советской молодежи610.

В предыдущей главе прослеживается, как с первых послевоенных лет до середины 1980-х годов внутри советской системы возник и развивался культурный феномен воображаемого Запада. Существование воображаемого Запада стало возможным благодаря внутренним парадоксам самой позднесоветской системы. Мы показали, что авторитетный дискурс коммунистической партии и культурные продукты воображаемого Запада существовали скорее в отношениях симбиоза, чем антагонизма. В настоящей главе эта идея развивается дальше, но нас будут особенно интересовать некоторые исключительныепроявления этого симбиоза. Их анализ поможет нам лучше разобраться в идеологической и культурной парадоксальности системы позднего социализма, а также в динамике внутренних изменений этой системы, которые в те годы оставались незаметны или казались не важны большинству советских людей. Как мы уже говорили в главе 1, в исключениях из общепринятых норм многие принципы системы проявляются лучше, чем в самой норме, поскольку исключение дает нам возможность объяснить «и общее правило и само себя»611. Анализ нормы способен описать систему в статическом состоянии, а анализ исключения дает возможность отследить ее внутренние мутации и сломы, особенно те, которые остаются незаметны, если оставаться внутри системы612.

В качестве относительного исключения из общего правила мы рассмотрим тех комсомольских активистов и молодых людей, которые искренне верили в идеалы коммунизма и активно участвовали в комсомольской работе именно по этой причине. Но при этом они успешно интегрировали культурные символы и эстетику воображаемого Запада в систему ценностей, идеалов и риторику коммунизма. Понимание коммунистических ценностей этими молодыми людьми отличалось не только от того, как их понимало большинство советской молодежи, но и от того, как они интерпретировались в выступлениях партийных руководителей.

Главными действующими лицами этой главы являются два комсомольских активиста — один из центра (Ленинграда), другой из провинции (Якутска), — у которых искренняя вера в коммунистические идеалы и активная вовлеченность в комсомольскую деятельность совмещалась с любовью к западной рок-музыке. Эти люди были идеальными продуктами советской системы со всеми ее противоречиями. Они были хорошо образованы, имели множество культурных интересов и были воспитаны в духе постоянного стремления к самообразованию и интеллектуальному развитию. Они верили в моральное превосходство коммунистических ценностей и идеалов и при этом стремились культивировать в себе независимость суждений. Все это не только не мешало им страстно увлекаться западной рок-музыкой, но, как мы покажем, даже способствовало этому увлечению. Активная и искренняя деятельность этих людей на постах комсомольских секретарей способствовала, как ни парадоксально, внутренней детерриториализации советской системы. В отличие от предыдущих примеров (в главах 3—5) эта детерриториализация осуществлялась во имя коммунистических идеалов.