7. «И БАРСКИЙ ГНЕВ, И БАРСКАЯ ЛЮБОВЬ»

К 1858 году в Европейской части России насчитывалось примерно 21,16 миллиона крепостных и 20,05 миллиона свободных крестьян. Как отмечала Жермена де Сталь, посетившая Россию в 1812 году, в России нет третьего сословия, что «не способствует развитию просвещения», но и не препятствует «счастью низших»: «Благодаря отсутствию посредников вельможи и простолюдины любят друг друга сильнее, чем в других странах». Это изречение спорно, поскольку любить из-под палки довольно сложно. Границы между сословиями четко осознавались всем обществом, крестьянство же крайне далеко отстояло от аристократии и по своим правам, и по экономическому положению, и по уровню образования. Дворянство имело возможность черпать у иностранных учителей идеи просвещения, которые постепенно стали проникать и в другие сословия. Можно сказать, что в начале XIX века в среде дворянства озадачились вопросами «счастья низших», но решали их везде по-разному.
Слугами в подавляющем большинстве были крепостные крестьяне, не работавшие на земле, а занятые только различными домашними обязанностями. Место слуг в обществе неоднозначно: по своему укладу они уже не относились к крестьянству, целиком зависевшему от сельского хозяйства, но, обеспечивая барский быт, не могли и сами стать независимыми наемниками и войти в круг своих хозяев на равных (выкупиться на волю и сделаться держателем лавки — редкое счастье).

***
Быть хозяином крепостных — реальность большинства дворян с рождения. У кого-то в доме было много слуг, кто-то мог себе позволить только двух-трех, но не иметь их совсем значило находиться в крайне бедственном положении. Разумеется, все господа были разные. Одни относились к своим крепостным великодушно: наказывали в случае провинности, награждали за хорошую службу. Но существовали и салтычихи. Вот рассказ Е.П. Яньковой о своей родственнице, дворянке Неклюдовой: «Был у нее крепостной человек Николай Иванов управителем, так, говорят, она его не раз бивала до крови своими генеральскими ручками, и тот стоит, не смеет с места тронуться. Когда рассердится, она делается, бывало, точно зверь, себя не помнит. Многое мне не нравилось в ее характере и в обращении с людьми. У нее были швеи, и она заставляла их вышивать в пяльцах, а чтобы девки не дремали вечером и чтобы кровь не приливала им к голове, она придумала очень жестокое средство: привязывала им шпанские мухи к шее, а чтобы девки не бегали, посадит их за пяльцы у себя в зале и косами их привяжет к стульям, — сиди, работай и не смей с места встать. Ну, не тиранство ли это? И диви бы, ей нужно было что шить, а то на продажу или по заказу заставляла работать».
Крепостные слуги входили в «дом» дворянина, в его семью. Для многих господ слуга был не только человеком-функцией, которую он выполнял, но личностью, с которой завязывались и поддерживались отношения. Так, бабушка В.А. Соллогуба Екатерина Александровна Архарова представляла собой пример «прошедшего быта» для людей 1820-х годов. Внук вспоминал одну ее особенность: она привозила с придворного обеда две тарелки угощений и раздавала домашним «в порядке родовом и иерархическом». Не обделяла никого: «и Аннушка Кривая получала конфекту, и Тулем удостоивался кисточкою винограда, и даже карлик Василий Тимофеич… взыскивался сахарным сухариком». На Пасху она дарила яйца и трижды целовалась со всеми. Пьяному поваренку Ефиму хозяйка говорила: «А ты все пьянствуешь! Смотри, лоб забрею. В солдаты отдам. Дом срамишь. Побойся хоть Бога». Потом христосовалась с ним и, несмотря на то что пить он так и не бросил, в солдаты его не отдавала.
На Пасху слуги и господа мирились, и вообще в этот светлый праздник хозяева старались не бранить слуг. В семье М.Н. Загоскина утром все разговлялись яйцами и куличами. Бабушка М.П. Бибикова в день Вознесения Господня (престольный праздник в их церкви) угощала крестьян с террасы чаркою водки, затем все садились за столы, а потом песни пели и плясали.
«Хорошие господа» на большие праздники, прежде всего на Пасху, одаривали своих слуг материей, одеждой или другими вещами, в зависимости от достатка. О таких хозяевах среди слуг шла хорошая слава, про них меньше распространяли сплетен.
Праздники вырываются из повседневности, обнажают на диссонансе то, что является обыденным, а что исключением. В обычные дни слугам запрещалось выпивать, их часто бранили (а в некоторых домах и били за недочеты в работе), не одаривали, кормили без изысков, не поощряли праздности и не отпускали надолго со двора.
При этом издавна крепостные уважали своих господ — в силу привычки и установки «всякая власть от Бога». За оскорбительные выходки в отношении барина крепостной мог понести серьезное наказание, потому за многие годы службы слуги приучались не показывать явно своего недовольства. Старые лакеи и горничные оставались при доме, где их кормили и одевали, а обязанности состарившихся слуг переходили к их детям или внукам. Наличие потомственных дворовых было характерной чертой патриархальных дворянских семей. Часто крепостные люди любили своих господ и их детей как своих. Крепостные повара баловали маленьких барчат, припасали им любимые сладости. Крепостные дядьки преданно и заботливо пестовали своих воспитанников, нередко сопровождали их и на военной службе.
М.П. Бибиков упоминает дворецкого, удивительно преданного своему делу и семье, в которой служил. Будучи уже в преклонном возрасте, Илья Васильевич не хотел уходить на покой и даром есть барский хлеб. Он продолжал докладывать о том, что кушать поставил, вставал за стулом барина, а после смерти хозяйки дома стал ухаживать за ее внуком (рассказчиком): подметал его комнату, следил за чистотой и исправностью белья.
По воспоминаниям одной институтки, у них в семье был дворник из крепостных крестьян. Он очень любил барских детей, рассказывал им сказки, разрешал играть со своей бородой, называя девочку «барышня-голубушка», «моя ясочка», «моя ласточка», «барыня-матушка», а девочка в ответ говорила ему — «голубчик-дедушка», несмотря на то что няня пугала ее этим же дворником, говорила, что он Бубыка.
Теплые чувства к слугам испытывали и питомцы. Мемуаристы часто отмечали высокие моральные качества крепостных слуг: самоотверженность, ум, глубокую привязанность. «Подруга дней моих суровых» — не лучшее ли подтверждение? Пушкинской Арине Родионовне за ее службу дали вольную. Влияние же крепостных на своих господ (особенно пока те находились в юном возрасте) было довольно сильным. «Суеверия и предания окружали мое детство», — писал Аполлон Григорьев. Практически во всех семьях дворня общалась с детьми: сказки, гадания, народные приметы и предания — все это узнавалось именно от них. Родители не всегда благосклонно относились к частым беседам своих чад с дворовыми людьми. Но это вполне объяснимо: как вспоминал Аполлон Григорьев, «рано, даже слишком рано пробуждены были во мне половые инстинкты и, постоянно только раздражаемые и не удовлетворяемые, давали работу необузданной фантазии; рано также изучил я все тонкости крепкой русской речи и от кучера Василия наслушался сказок о батраках и их известных хозяевах». Дворня также потчевала мальчика рассказами о таинственных козлах, бодающихся в полночь на мостике у села Малахова, о кладе в Кириковском лесу — все это возбуждало воображение впечатлительного ребенка. Рассказчик затем отмечает, что «была и хорошая, была даже святая сторона в этом сближении с народом, с его даже попорченными элементами».
В семье у Д.М. Погодина в 1830–1840-х годах жил престарелый кучер Яков, которому было уже за 70 лет. Он служил еще покойному деду и считался членом семейства. Иногда он заходил в детскую, где няня его угощала чаем, а дети садились к нему на колени и просили: «Дядя Яков, дядя Яков, расскажи-ка нам что-нибудь». А.П. Арапова тепло вспоминала свою няню, по ее описанию, очень преданную своим господам. И.М. Долгоруков также с особой теплотой вспоминал свою мамушку Марью Карповну, которая, воспитав его с братьями и сестрами, состарилась и умерла в их доме. «Дети вообще любят слуг; родители запрещают им сближаться с ними, особенно в России; дети не слушают их, потому что в гостиной скучно, а в девичьей весело», — отмечал А.И. Герцен. По мнению многих дворян, дети перенимают дурные нравы у крепостных, подчас слишком пристрастных к вину, но, как пишет тот же автор, — «и в гостиной они принимают грубые мысли и дурные чувства. Самый приказ удаляться от людей, с которыми в беспрерывном сношении, безнравственен». Дети инстинктивно стремились туда, где больше искренности, простоты в выражении чувств, где ими интересуются и рассказывают увлекательные истории. Если родители и нанятые учителя с гувернерами не могли вполне удовлетворить детскую любознательность, потребность в симпатии, а также желание чувствовать себя любимыми, то дети восполняли все это в среде крепостных слуг.
Когда молодой барин готовился жениться, он даже мог представить свою невесту няне и спросить ее одобрения (такая традиция не была повсеместной, но указывала на высокое положение няни в доме и уважение к ней). Так, невеста А.В. Паткуля (будущего генерал-адъютанта) маркиза Мария Александровна де Траверсе сперва познакомилась с родней жениха, а затем была представлена старухе-няне, Григорьевне, нянчившей его до поступления во дворец. Няню спросили, нравится ли ей выбор Александра Васильевича. Старушка прослезилась и бросилась целовать руку девушки. Та обняла ее, и няня сказала: «Полюби моего Александринку, ведь он такой у меня хороший, добрый». Затем созвали всю прислугу, чтобы показать невесту молодого барина.
Нередко у господ со слугами существовали даже условные знаки: например, барин мог подмигнуть правым глазом слуге, что означало, что в тот день он намерен принимать всех гостей.
Слуги выполняли роль информаторов своих господ, передавая хозяевам известия о жизни их приятелей и знакомых. Новости из одного дома в другой могли передаваться через слуг, как, например, это описано в повести В.Ф. Одоевского «Княжна Мими»: сестры-горничные нанимались в двух домах и рассказывали своим госпожам все, что только могли узнать (а за неимением информации — и придумать) о «соперницах». В «Коробочке» Л.В. Бранта с успехом действует в этом же направлении горничная Натальи Павловны Параша, доставлявшая сплетни наперсница всех затей своей барыни. При этом дворянину подчас следовало опасаться, как бы его слуги не проболтались о сокровенных тайнах своих господ, а для того их запугивали или одаривали.
В 1840-х годах в Москве на Охотном ряду был трактир, где по утрам собирались «господские люди разного рода», а по вечерам туда заглядывали лакеи с шубами своих господ, когда те были в театре или в доме Благородного собрания. Там, за простой, но обильной трапезой, за чаем передавались новости о хозяевах, открывались тайны и «маленькие преступления». Поэтому господам следовало с особой осмотрительностью набирать свидетелей своей частной жизни.
Слуги служили почтальонами своих господ, передавали письма, визитные билеты, подарки, а также носили записки любовников. Особенно бойкие и преданные помогали в авантюрах. Например, когда младший сын Елизаветы Алексеевны Голохвастовой Николай Павлович влюбился в небогатую и незнатную девушку Елизавету Петровну Казначееву (а мать, не давая согласия на этот неравный брак, просила всех родственников отговорить его), то сын с помощью прислуги в одну ночь убежал из дома и обвенчался с возлюбленной (только перед смертью мать простила его).
Как отмечал П. Вистенгоф, в Москве 1840-х годов среди дворян была распространена привычка посылать слуг в дома знакомых с различными вопросами, особенно часто этим грешили молодые девушки, осведомляясь посредством слуг о новостях, о планах на вечер, о новых нарядах у своих подружек. Такая циркуляция информации была необходима для поддержания дружеских отношений, а главное — для выбора правильной «стратегии» поведения. Ведь главной заботой девушек было «сделать партию», поэтому им столь необходимо было знать, кто и как будет одет, в какой и когда поедет театр, стоит ли обманывать приятельниц и так далее.
При этом слуги, которым было доверено передать записку, зачастую заходили сначала в кабак и только потом направлялись в дом адресата. Об этом писал и автор «Очерков жизни Москвы» Вистенгоф. Обращает он внимание и на различное поведение слуг в зависимости от чина их господ: чем выше рангом хозяин, тем выше задирает нос его слуга перед своими товарищами. По поведению слуг несложно было воссоздать психологический портрет барина.
В.В. Селиванов пишет, что старинные баре (жившие в начале XIX века) никогда сами не вели никаких судебных процессов, а доверяли всякого рода тяжбы своим крепостным поверенным. «Это был особый тип служителей. Начало своего юридического образования они получали при вотчинных конторах, вели приходно-расходные книги и по доверенности управляли имениями. Для них при помещичьих усадьбах и при московских домах отводили особые помещения во флигеле или в доме, всегда особенно теплые с необходимою домашнею утварью. <...> При них всегда были карманные серебряные часы на бисерном шнурке и прислуга, состоящая из какого-нибудь дворового мальчишки-сироты или старухи. С господами обращались они почтительно, но и сквозь эту почтительность всегда проглядывала какая-то фамильярность: вследствие внутреннего сознания, что у них с господами бывали общие тайны, да уж такие, что если б сослали в Сибирь одного, то не потянул бы за собой и другого. К тому ж, кто бы вел без них тяжбы, которых у всякого было вдоволь, или защищал бы интересы поместий и вотчин от набегов земской полиции и сводил бы с ней счеты».

***
Среди слуг существовала особая иерархия. По словам Д.Н. Свербеева, дворовые крепостные всегда ставили себя несравненно выше всякого помещичьего крестьянина. Как вспоминал П.И. Сумароков, «служительницы и служители верстались должностями между собою. Мамы, няни и барские барыни занимали первые места, перед ними вставали, величали их по именам, отчествам, Анною Кузьминишною, Марьею Ерофеевною, Пелагеею Матвеевною. Мамы жили на покое, господа обходились с ними ласково, вежливо и позволяли им сидеть перед собою. Няни выдавали сахар, чай, кофе, наблюдали за хозяйством. Барские барыни одевали госпожу, смотрели за ее гардеробом, чистотою комнат, за горничными, выезжали с барынею по гостям, и дорогою в деревню сидели с нею в карете. <...> Из мужчин главными лицами были дворецкий и дядька сыновей, с жалованьем по 10 рублей в год; им давали еще одежду, рубашки, шубу; все прочие служители получали по 5 рублей и менее. Казначей, парикмахер, стряпчий брали первенство перед лакеями. Подарит барин или барыня платье со своего плеча — почитали это за высокую награду, гордились ею, оставляли без переделки и надевали только в торжественные дни. Это равнялось с возвышением дворянина в чин или в новодворянство. Подача со стола причислялась также к отличиям. Вот какими малыми средствами умели поощрить к делам честным, похвальным. Не обидьте только, не заделите, умейте выбирать, и в полезных усердных слугах не будет недостатка».
Слугами в основном становились хозяйские крепостные, но бывали и наемные — крепостные оброчные, которые из зарплаты выплачивали оброк своему барину. Для найма слуг в Москве существовали в 1840-е годы два «вольных места»: на Новой площади и у Варварских ворот, где, кроме домашней прислуги, можно было встретить множество чернорабочих.
Иногда в богатых домах все управление прислугой осуществлялось метрдотелями (порой иностранного происхождения, как Паоли у Волконских), которые учили слуг обращаться с гостями и с хозяевами на европейский манер, вели дом по западному образцу. В основном же слугами командовал крепостной, вышколенный дворецкий, на которого ложилась обязанность следить за тем, как слуги исполняют свои обязанности, и наказывать нерадивых.
В Петербургских домах часто держали иностранных слуг. Русские слуги в подражание западным коллегам перенимали их манеры и даже имена: так, среди лакеев были «Пьеры», «Жаны», «Людвиги». Господа любили переименовывать своих крепостных для создания иллюзии «полностью европейского», утонченного дома.
Особенной была роль швейцара — от его умения проводить гостей в комнаты, правильным образом давать ответы и держаться с достоинством зависела репутация хозяев. Первое впечатление о доме гости получали на входе, именно при встрече со швейцаром. На его же долю выпадала обязанность отказывать от дома гостям по указанию хозяев, делая это в той форме, какую ожидает от него господин. Поэтому и манерами швейцар походил на своего хозяина, отличаясь подчас еще большей чопорностью, невозмутимостью и надменностью.
В богатых домах слуг было так много, что у каждого существовала определенная зона ответственности. Например, жившая у матери Анненкова старая полная немка должна была греть хозяйке кресло. В семье Толстых «у Полины была идея, вполне соответствующая ее великосветским правилам: подобрать каждому из братьев слугу — дворового парня одного с ним возраста. Так в услужение ко Льву (Льву Николаевичу Толстому. — А.Ш.) поступил Ванюша; помимо обязанностей камердинера, он выполнял также работу переписчика, переписывая набело первые литературные произведения своего хозяина». Т.П. Пассек вспоминала, что, когда она с матерью в 1817 году приехала к княгине Хованской в Москву, в передней их «встретили старые седые лакеи, которые, по заказу, строчили подтяжки, и два-три мальчика, читавшие потрепанные книги духовного содержания. Во внутренних комнатах приветствовали чинные горничные, одетые в темные платья, с большими чепцами на головах. Все ходили тихо, говорили шепотом, доклады делали едва шевеля губами».
В.А. Инсарский в своих «Воспоминаниях» рассказывает про некоего слугу Кудрявцева, который был типом дворецких знатных домов. Довольно полный, благообразный, с солидными манерами, он не только имел большой вес между всеми другими придворнослужителями, но и пользовался уважением князя Ивана Ивановича и княгини Марьи Федоровны Барятинских. Он распоряжался в разных вопросах: как и что ставить на стол, как убирать комнаты, нередко споря с самой княгиней.
Важную роль в доме играл повар: умение вкусно накормить гостей высоко ценилось в светском обществе. За хороших поваров не жалели денег. Ему в помощь по кухне определяли нескольких (в зависимости от достатка) работных баб. Повар даже у небогатых господ «одевается франтом, курит папироски, водит знакомство с княжескими поварами и прочею лакейскою знатью и сам знает себе цену».
В менее зажиточных домах место повара занимала кухарка. Если не было возможности нанять много слуг, то кухарка выполняла обязанности и горничной, и прачки. При этом ее главной заботой оставались, конечно, покупка свежих продуктов по невысокой цене и вкусное их приготовление.
Существовала также должность кучера. Кучера были выездные и ямские, иногда и собственные — возившие только барина.
По возможности слуги облачались в особые ливреи с гербами их владельцев. Разумеется, качество одежды прислуги создавало у окружающих то или иное представление о финансовом положении господ.
Считалось, что хорошо вышколенные слуги в доме — это заслуга хозяина, показатель того, насколько он справляется со своими обязанностями, и это высоко ценилось аристократией. Хотя случалось вместе с тем, как отмечал неуказанный автор в «Московском наблюдателе», и «в лучших домах лакеи заставляют вас ждать по три минуты за соусом, который необходим к спарже, а между тем спаржа стынет и теряет вкус свой. Случается часто, что обнося кушанье, они задевают вас рукавами по лицу. Но что сказать о частом похищении тарелок с кушаньем еще недокушанным, о необходимости тянуться со стаканом к слуге, который между тем глядит в потолок или на сидящую против вас даму». Потому в слугах так ценились усердие в службе и честность: «Ванюшка мой, хоть глуп, и часто мелет вздор, зато послушен и не вор, — а это редкость здесь».
Словом, качество службы напрямую зависело от устоев дома, от характера хозяина. Любопытный пример препирательства нерадивых слуг в передней изображает Н.В. Гоголь в «Лакейской». Ни один из них не хочет идти на зов барина; когда тот начинает их стыдить, притворяются, будто и не слышно колокольчика, а когда барин уходит, один вздыхает: «Уж служба такая! Как ни старайся — все выбранят».