ХИПСТЕР И БИТНИК

Примечание к «Белому негру»

Вначале появилось само слово «хипстер» – оно начало входить в употребление году 1951–1952-м, не позже, и фигурировало в аннотации издательства «New Directions» на обложке «Бредущих во тьме» Чандлера Броссарда. Потом возникало время от времени то здесь, то там – в том числе с наибольшим, пожалуй, резонансом в поэме Гинзберга «Вопль» («ангелоголовые хипстеры»), затем появилось на главных ролях в «Белом негре». Потом вышел роман «На дороге», и вслед за успехом Керуака «разбитое поколение» (словосочетание, оброненное Керуаком много лет назад и несколько раз встречающееся в статьях Клеллона Холмса) попало в поле зрения масс-медиа. Годом позже, летом-осенью 1958-го, на свет появился, собственно, «битник» (слово придумал журналист из Сан-Франциско Херб Каэн). Однако же суффикс «ник», будучи маркером уменьшительно-пренебрежительной формы на идише, позволял газетам соблюсти при его использовании должный тон снисхождения. «Битник» прижился. Но в результате становилось не совсем понятно, кого именно следует относить к этому «разбитому поколению» – битников, хипстеров или же тех и других вместе взятых, поэтому, дабы избежать ярлыка битника, многие начали называть себя «разбитыми».
Поскольку признанных авторитетов в деле упорядочивания данной номенклатуры не существует, каждый волен проводить водораздел между этими понятиями по своему усмотрению – что я, собственно, и собираюсь сделать ниже, так как, на мой взгляд, различия здесь имеются и их необходимо обозначить.
Наверное, будет правильнее использовать термин «разбитое поколение» применительно как к хипстерам, так и к битникам. Изолированное определение «разбитые» плохо помещается на языке, поэтому лишь немногие отстаивают его право на существование и все равно относят его одновременно и к битникам, и к хипстерам в качестве сокращения от «разбитого поколения». Последний термин и был изначально неудачным, однако прижился в языке, поэтому следует принять его как данность. Тем не менее необходимо заметить, что при сравнении хипстера с битником различия играют гораздо большую роль, нежели сходства, даже несмотря на то, что сходства эти касаются таких существенных атрибутов и характеристик их жизни, как марихуана, джаз, ветер в карманах и убежденность в том, что для нервной системы общество – это тюрьма. Крайне важна роль места: редкий хипстер или битник способен подолгу не появляться в Виллидже, Париже, Норт Бич [31], Мехико, Новом Орлеане, Чикаго или некоторых других особенно важных для него городах. Хипстер и битник разговаривают на хиповском языке, однако делают это по-разному: если битник просто пользуется соответствующим лексиконом, то хипстер говорит тем приглушенным голосом зверя, который так взбудоражил американскую публику, когда она впервые услышала его с экрана из уст Марлона Брандо.
А дальше начинаются различия. Хипстер – дитя глухого пролетарского недовольства. Он своего рода ленивый пролетарий или жулик, который никогда не станет марать руки тяжелой работой, разве что не будет другого выбора. Битник же, как правило, происходит из среднего класса, часто из евреев, и лет двадцать пять назад, скорее всего, примкнул бы к Лиге молодых коммунистов. Однако в наши дни он предпочитает быть безработным в пику своим конформным родителям. Это помогает ему укрепиться в сознании моральной значимости своего решения порвать с обществом. Хипстер смотрит на вещи проще и живет себе в свое удовольствие, хоть и без гроша за душой.
Разница видна и на телесном уровне. По манере движения хипстер похож на кошку – плавная походка, но быстрая реакция. Он одевается с легким налетом шика: даже если брюки на нем старые, то непременно с безупречными отворотами. Внешний вид битника нарочито неряшлив – таким способом он лишний раз демонстрирует свою позу и бросает вызов среднему классу с его натужной опрятностью. Кроме того, битник – это скорее хороший ум, чем красивое тело. Для битника качество оргазма является прямым показателем качества жизни – и в этом догмате своей веры он полностью сходится с большинством хипстеров, однако его тело менее привлекательно, а потому и шансы битника достичь успехов на ниве сексуальных отношений, как правило, близки к нулевым, в особенности принимая во внимание тот факт, что каждая гильдия «потерянного поколения» в той или иной степени формировалась на основе своего рода клубов по сексуальным интересам или же по отсутствию оных. Потенциально доступные битнику юноши и девушки обычно столь же тщедушны, как и он сам. Естественно, что в таких условиях битник рано или поздно завязывает с сексом и погружается в мистицизм в поисках своего Грааля. Само собой, заканчивает он тем, что при помощи наркотиков пытается выйти на новый уровень постижения вселенских тайн, что является пассивным актом сродни онанизму: битник скорее жаждет самого состояния транса, нежели возможности запечатлеть его в творчестве. И вот битник приходит к дзену, переключаясь с поисков дамы на поиски сатори. Мысль о принципиальной несовместимости дзен-буддистских практик с наркотиками посетит его много позже.
Для хипстера уважение к дзен-буддизму носит преходящий характер. Он признает мистический опыт и сам знаком с ним не понаслышке, но большую часть собственного опыта предпочитает черпать из женского тела. Для него наркотики – это рискованная игра, где ставкой является повышение чувствительности либидо и раскрепощение оргазма. Если марихуана и коитус отбирают больше, чем дают, хипстер навряд ли сочтет, что он в хорошей форме. А вот битник – вполне. Кого волнует импотенция, если сквозь нее пробивается луч истины? Кроме того, битник определенно сентиментальнее хипстера: он непременно нуждается во всепонимающем и всепрощающем Боге. Хипстер туго знает, что за все нужно платить, битник же чаще всего не готов принять столь жестокую правду жизни. С другой стороны, хипстер не бежит от насущных проблем: он гнет свою линию, и если и балуется наркотиками, то исключительно ради того, чтобы глубже просечь жизнь. Он борется за переустройство собственной нервной организации. В некотором смысле он – фаустианец. А битник занят созерцанием вечности, которая кажется ему прекрасной и которая (ему хочется в это верить) готова принять его в свои объятия. Битник в большей степени стремится уйти от реальности, чем ее изменить, поэтому очень часто в конце пути его ждет сумасшедший дом.
Опуститься способен и хипстер – с той лишь разницей, что для него это означает тюрьму или смерть. Впадать в психоз не в его правилах. Как любой психопат, он ведет опасную игру ради получения кайфа от жизни, расплатой за которую может стать ад или тюрьма. Хипстер ищет действия, поэтому, подкрепившись дымом марихуаны, он отправляется в бар (в то время как битник больше любит поговорить, а потому его чаще можно встретить в кофейне). Естественную компанию хипстеру (будь тот хоть трижды насильником, грабителем и убийцей) составляет поэт, подстегивающий его в интеллектуальном плане. Именно в поэте хипстер видит средоточие своей сущности. При этом он старается избегать общения с битниками, потому что им нечего ему дать и от них за версту несет психозом и депрессией. Битник продолжает традиции старой богемы, чего и близко нельзя сказать о хипстере, который обязан особенностями своего психологического склада лучшим представителям негритянских низов. Если битник тяготеет к идеям левого толка, то хипстер, в силу интереса к изучению экстремальных проявлений своего Я, в несколько большей степени склонен сообразовываться со вкусами и ритмами общества, от оков которого он так мечтает освободиться. Это вовсе не делает его реакционером, а лишь означает, что в ситуации кризиса он станет ориентироваться на центр силы, однако если дух современной американской жизни не изменится и в дальнейшем будет точно так же лишен всякой радикальной составляющей, то данная сила вряд ли сформируется на почве выморочной левацкой толерантности, а значит, прийти она может только справа. Мягкосердечный и оторванный от расы битник нередко исповедует радикальный пацифизм, зарекаясь от насилия, однако тем самым он фактически запечатывает насилие внутри себя, не находя ему никакого применения. В отличие от хипстера, который способен убить, битник видит выход насилию только в акте самоубийства, однако продолжает в присущей ему отрешенной манере нести знамя тех позабытых и заброшенных всеми идеалов равенства и творческой свободы, что стоят у истоков его неприятия бескультурного лицемерного и выхолощенного мещанства.
Который уже год так и живут они бок о бок – битник и хипстер, белый негр и ущербный святой, и с каждым днем число их собратьев пополняется новичками из глубинки. Если знать, где искать, их всегда можно встретить во множестве, во всех возможных модификациях и комбинациях, хотя каждый из них в отдельности все равно будет являть собой не поддающуюся классификации личность. Признаюсь, я намеренно преувеличил некоторые тенденции, чтобы иметь возможность вывести два обобщенных типа за счет размытия границ спектров индивидуальности, и вряд ли кому удастся повстречать их в чистом виде в бурлящем котле Гринвич-Виллидж. Ведь помимо хипстеров с битниками существуют также «битстеры» и «хипники» – взять того же Гинзберга или Керуака, – к тому же вся эта довольно-таки разнообразная прослойка, словно пеплом разгрома, пересыпана «разбитыми» (любой бунт неизбежно оставляет за собой горы сломанных жизней и поля выжженной земли) – этими обломками хипстеров, которые совершили свой шаг, но проиграли, отчего превратились в битников с перегоревшими мозгами, угрюмо внимающих торопливым словесным компиляциям битников помоложе – тех, что только-только успели отказаться от семьи, школы и страны и в ком еще теплится пламя бунта – и лелеющих надежду в один прекрасный день накопить достаточный заряд энергии, чтобы снова стать хипстерами.