Кафка однажды сказал что-то вроде: здоровые гонят больных от себя, но ведь и больные прогоняют здоровых. В общем, это действует в обе стороны, и когда возникают два полюса, они лишь усиливают поляризацию. Как же не угодить в ловушку?
По-моему, если тебе выпадают тяжелые испытания, должно появиться чувство солидарности с теми, кто пережил что-то подобное. Знаете, заболев, я куда больше стала сопереживать людям с какими-то физическими недостатками или больным, с которыми мне приходилось сталкиваться. Сегодня я испытываю к ним куда более глубокое сочувствие, не пытаюсь их избегать. Не то чтобы раньше я вовсе не замечала таких людей, но меня это не трогало так, как сейчас. И я не старалась им помогать, как сегодня.

В вас теперь больше сострадания?
Да, потому что понимаю, что испытывает такой человек, – я не понаслышке знаю, что такое беспомощность, неспособность обслуживать себя, что такое боль. Но есть, оказывается, мир мужества и отваги, и это очень вдохновляет. Я, конечно, знаю и других больных – таких, кто крайне выпячивает свои проблемы, даже доходит до садизма, используя собственную болезнь, чтобы властвовать над окружающими, эксплуатировать их. Я вовсе не говорю, что, заболев, становишься обязательно лучше, – нет, в болезни проявляются самые разные качества. Но если вы прежде всегда отличались хорошим здоровьем, то это состояние – болезнь – позволяет вам обрести иное отношение к людям, которое, как говорил Будда, и есть сострадание. Ваш новый опыт может привести к этому, – необязательно приведет, но такая возможность есть. И это не потребует от вас никаких усилий.

В своем «Дневнике» братья Гонкур писали: «Болезнь обостряет способность человека наблюдать, и он уподобляется фотографической пластинке» [23]. Это высказывание представляется совершенно замечательным в связи с некоторыми темами, которые вы исследуете в обеих своих книгах – «О фотографии» и «Болезнь как метафора».
Высказывание и вправду замечательно. Возможно, прежде всего нам стоит проанализировать, почему люди в нашей культуре решили, что болезнь сопрягается со всевозможными духовными ценностями. Думаю, потому, что нет других способов отыскать что-то в себе – или извлечь это наружу. Все в нашем обществе – то как мы существуем, – благоприятствует уничтожению любых чувств, кроме самых пошлых. Сегодня отсутствует ощущение святости или какого угодно другого состояния причастности к чему-то высшему, того, о чем говорилось с момента зарождения философской мысли. Произошел распад религиозной лексики, которая прежде описывала иное состояние. И сегодня все способны, вероятно, представить себе это иное состояние (замена, правда, совсем убогая) лишь в терминах здоровья и болезни… – подобно разнице между священным и мирским, между градом человеческим и Градом Божьим.
На самом деле в романтизации болезни есть разумное зерно. Я не пытаюсь сказать, что болезнь – это всего лишь состояние физической беспомощности. С болезнью связаны, разумеется, всевозможные ценности, и они подобны «смутным ценностям в свободном обращении», которые приходят в состояние покоя, поскольку отныне они безопасны.
И мы начинаем думать, что во время болезни с нами – в психологическом, или в физическом, или в человеческом плане – происходит нечто экстраординарное; и все это оттого, что нам неведомы никакие иные способы достижения более экстремальных состояний сознания. У человека не просто существует потребность выйти за пределы себя, стать причастным к чему-то высшему – человек также способен на это, достигая более глубоко прочувствованных состояний и большей отзывчивости (все это так или иначе описывалось в религиозных терминах). Однако религиозная лексика терпит крах – мы сегодня пользуемся лексикой медицинской и психиатрической. Поэтому на протяжении почти двух веков люди приписывали болезни всевозможные духовные или моральные ценности. Достаточно прочитать старинные тексты, чтобы понять, как когда-то описывали болезнь: заболев, люди не считали это бо́льшим или меньшим несчастьем, они не думали, что с ними произошло нечто хорошее или что в них происходят серьезные психологические перемены только потому, что они больны.
Причина, по которой им не требовалось винить во всем болезнь, заключалась в том, что существовала масса иных ситуаций, давно изобретенных и веками остававшихся частью общественных институтов и ритуалов, – это, например, пост, молитва или же добровольное физическое страдание, то есть мученичество. А вот нам сегодня осталось немногое: после краха религиозной веры лишь искусство и болезнь позволяют обрести состояния, сопряженные с духовными ценностями.

В «Болезни как метафоре» вы писали: «Теории, утверждающие, что болезни суть следствие психологических состояний и могут быть излечены усилием воли, всегда показательны, когда речь идет об уровне медицинских знаний о физической реальности болезни».

В восемнадцатом веке, начиная с людей типа Месмера, во Франции зародился своего рода современный спиритуализм со всевозможными ответвлениями, причем некоторые из них называют себя религиями, другие же обозначили себя как формы врачебной практики – сам Месмер, например, называл себя врачом. Эти движения отрицали существование болезней, утверждая, что все недуги лишь у людей в головах. Или что хвори – нечто духовное. На самом деле и месмеризм, и «христианская наука», и психологические теории болезней суть одно и то же: они все превращают болезнь в нечто ментальное или нематериальное и все отрицают реальность существования болезни.
Например, одно из обстоятельств, которые я открыла для себя, пребывая в мире больных, заключается в том, что большинство людей не имеют ни малейшего представления о науке или уважения к ней, за исключением наук самого примитивного сорта, то есть магии. У науки ужасная репутация в нашем обществе: считается, что от нее одни сплошные беды. Неправильно пользоваться можно, разумеется, чем угодно, и любое достижение, знание или устройство легко использовать в неблаговидных целях. Однако я думаю, что, в каком бы ужасном состоянии ни пребывала наша медицина – пусть даже врачи порой манипулируют людьми, пусть они бывают поверхностны, нечистоплотны, меркантильны (из-за того, в каком виде пребывает медицина), – все же у любого, кто серьезно заболел, куда больше шансов получить надлежащее лечение в крупном медицинском центре, чем в жилище шамана. Дело не в том, что невозможно в принципе вылечить больных силой внушения, – дело в том, что у большинства из нас сознание все более усложняется, поэтому мы наверное, и неспособны так реагировать на подобное воздействие, как люди из менее сложных сообществ: там традиционная народная медицина действительно способна излечивать от болезней. Траволечение во многом зиждется на вполне понятных научных знаниях. А один из важных видов химиотерапии использует вещество, получаемое из растений, которые применялись для лечения рака и в так называемых первобытных обществах. Я считаю, что научное знание действительно существует, что в науке очевиден прогресс и что тело человека представляет собой организм, поддающийся изучению и дешифровке. Открытие генетического кода было самым значительным научным событием нашей эпохи, и оно приведет очень ко многому – включая, возможно, и создание по-настоящему действенных способов лечения большинства видов рака. Сейчас медики знают многое, чего не знали сто лет назад, и это знание – истинное.

А что вы скажете насчет утверждения, будто человек отчасти ответственен за то что заболел, – такого рода аргументацию можно услышать от последователей ЭСТ [программы группового тренинга сознания, которую создал Вернер Эрхард]?
Я хочу нести за себя ответственность, насколько это возможно. Как я уже говорила, терпеть не могу ощущения, будто я – жертва: оно не только не приносит мне никакого удовольствия, но и вызывает у меня серьезную тревогу. В той мере, в какой это возможно, не выходя за рамки нормы, я хочу довести до крайнего предела мое ощущение собственной автономии, так что и в дружеских, и в любовных отношениях я стремлюсь брать на себя ответственность – как за хорошее, так и за плохое. Подход «я вся такая чудесная, а вон тот человек меня обманул» мне не близок. Даже когда дело обстояло именно так, мне удавалось убедить себя в том, что я как минимум тоже несу ответственность за все дурное, что случилось со мной, потому что это позволяет мне ощутить себя сильнее, ощутить, что все могло бы быть иначе. Мне симпатично такое отношение к жизни.
Однако наступает момент, как вы говорите, когда эти представления перестают работать. Если вас сбила машина, скорее всего вы за это не несете ответственности. Если вы заболели и болезнь у вас соматическая, вы не несете за это ответственности. Ведь в самом деле существуют микробы, вирусы, генетические недостатки. По-моему, в нашем обществе возникло нечто вроде демагогической идеи, которая лишь уводит людей в сторону, отвлекая их внимание от тех сфер, в которых они действительно могли бы взять на себя ответственность за происходящее. И на меня большое впечатление производит тот факт, что все эти способы мышления совершенно антиинтеллектуальны, – ведь большинство тех, кто подпадает под влияние психологических теорий болезни, не верит в науку. Один из постулатов программы ЭСТ состоит в том, что нельзя говорить «но». Вам предлагают устранить из своего дискурса любые «но» и любые оговорки подобного рода, вы обязаны говорить в позитивном, утвердительном ключе, потому что как только вы произносите «но», вы начинаете вязать узлы, нанизывать отрицания, а посему вы должны разговаривать так, чтобы никогда не говорить «с одной стороны… но с другой стороны». Но сама сущность мышления заключается в «но»…

А также в «либо».
Верно. И в «либо» тоже. И во всем таком.

Знаете, может, это и байка, но мне рассказывали о человеке, который был настолько рьяным противником конструкций «либо-либо» и соответствующего способа мышления, что стал называть себя «И/или»!

Конечно, подобные приемы сродни лоботомии, к тому же по-моему, все это, по сути, лишь способы сделаться отменным эгоистом, думающим лишь о собственном удовольствии, не обращающим внимания на нужды других, – ведь если зайдет речь о том, кого предпочесть, себя или другого, бесспорно, следует выбрать себя. По-моему, это просто дает людям ощущение превосходства или безопасности, но это ведь ужасное упрощение. Как я уже говорила, я исхожу из того, что болезнь возникает в связи с соматическими, физическими причинами. Такой подход не убедит, разумеется, приверженца христианской науки, который говорит: «Я просто не верю в то, что болезнь или смерть реально существуют». Подобные представления в отношении конкретного заболевания возникают, когда медицина или наука в целом не могут назвать причины, которые его вызвали, и, что еще важнее, неспособны создать эффективное средство для борьбы с недугом.
Туберкулез особенно интересен в этом смысле, потому что его возбудитель был открыт в 1882 году, а вот способ лечения – лишь в 1944-м. До этого больных туберкулезом посылали в санатории, но это им нисколько не помогало. Поэтому мифы и фантазии о туберкулезе – как в «Волшебной горе» («это-просто-отсроченная-любовь») или как у Кафки («это-на-самом-деле-моя-психическая-болезнь-проявляется-в-физическом-аспекте») – стали исчезать, когда люди практически перестали умирать от туберкулеза. Так и здесь: если ученые выяснят, что вызывает рак, но не найдут способов его лечения, то мифы, связанные с раком, никуда не денутся.

В вашей книге метафора туберкулеза убийственна: она будит бурю чувств и мыслей. Вы например, отметили, что романтизация метафоры стала примером продвижения личности как образа, что литературные и эротические образы, олицетворявшие «романтические мучения», проистекают именно отсюда и что она «обновляла», делала более интересными, даже модными тех, кто страдал этой болезнью. А метафора рака не убийственна: она – убийца.
Рак – это очень сильная метафора и лишенная многозначности. Это воистину метафора зла: рак вовсе не является одновременно метафорой чего-то позитивного, хотя как метафора и обладает невероятным притяжением. Когда говорят о том, что особенно ненавистно, чего все боятся или что хотят заклеймить (словно не понимая, как выразить ощущение зла), метафора становится самым доступным и приемлемым способом для выражения смысла несчастья, для обозначения всего, от чего придется отказаться.

Я бы хотел поговорить об иллюстрации, которую вы выбрали для обложки «Болезни как метафоры»: гравюре пятнадцатого века из мастерской Мантеньи, на которой изображен Геракл, сражающийся с Гидрой. Согласно греческой мифологии, Гераклу пришлось совершить двенадцать подвигов, чтобы искупить свою вину, – он ведь убил жену и детей, и его вторым подвигом было уничтожение ядовитой, многоголовой водяной змеи. По одной из символических интерпретаций, каждый из его подвигов был связан с одним из знаков зодиака, поскольку это позволяло утвердить образ Геракла как солярного героя. И в этой интерпретации Гидра ассоциировалась со знаком Рака. Когда я, прочитав об этом, задумался над обложкой вашей книги, я был просто потрясен.
Меня это тоже потрясло, потому что я ничего не знала о символике подвигов Геракла.
Когда я решила, что сама выберу иллюстрацию на обложку своей книги, я принялась искать всевозможные изображения – и очевидные, вроде Везалия [речь о «Строении человеческого тела» Андреаса Везалия – семитомном труде по анатомии человека, изданном в шестнадцатом веке], и множество медицинских гравюр, а также цветные фотографии, которые я сделала в Болонье, в Музее медицины, где стоят все эти анатомические модели из воска. Я все искала, искала, искала… но как только увидела эту гравюру, она как будто ожила передо мной. Мне и в голову не пришло поинтересоваться, что же на ней изображено: я даже не знала тогда, что это – один из двенадцати подвигов Геракла. Мой выбор был чисто интуитивным и случайным – я просто поняла, что именно эта гравюра должна быть на обложке моей книги.

А чем она вам так понравилась?
Во-первых, я решила, что мужская фигура на этой гравюре сказочно прекрасна. По-моему, наши реакции очень чувственны и безусловно динамичны. Бесконечно трогательно здесь изображено человеческое тело, ведь одно плечо находится на уровне головы или даже чуть выше – и это, по-моему, выражает нечто очень уязвимое, страстное и исполненное силы. Я обратила внимание на то, что всякий раз, когда вижу изображение человека, у которого плечо поднято, а голова опущена, я чувствую какую-то боль. И потом, эта его развевающаяся накидка, этот приоткрытый рот, сам весь этот ракурс. Геракл на гравюре выглядит очень юным и немного сонным, что ли… А лицо его невероятно эротично: у него взгляд человека, который вот-вот кончит. Кстати, совершенно непонятно, куда он смотрит: можно подумать, будто глаза его обращены внутрь. Все мы видели самые разные изображения святого Георгия и дракона, и там всегда статичный, воинственный жест: рука святого Георгия уже поднята, и меч вот-вот поразит дракона. А тут – хотя Геракл и занес свое оружие над Гидрой, это она фактически бросается на него, нападая так стремительно, что поневоле думаешь: а вдруг он не успеет поразить ее мечом, и змея эта вопьется ему в бок? В этом изображении, как я его воспринимаю, передано сочетание уязвимости и накала борьбы.

Интересно: то что вы инстинктивно выбрали для обложки своей книги, несет еще и астрологические коннотации, а также символически подводит к мысли, что Геракл, стремясь к бессмертию, сможет обрести свободу.

Я, пожалуй, восприняла аналогию с Гидрой лишь в том смысле, что наши представления о раке подобны головам Гидры: только отсечешь одну, как на ее месте вырастает другая.

Фото Agente Montenegro