Тема этой небольшой статьи, посвященной связям столь разных по характеру исторических фигур, может показаться экстравагантной или просто курьезной, но мы попытаемся показать, что она вполне закономерна и важна для понимания русского образа Наполеона.
Тому есть несколько причин. Во-первых, Булгарин был связан с Наполеоном биографически: это единственный русский писатель, который встречался с ним. Во-вторых, он много писал о Наполеоне, а поскольку редактируемая им «Северная пчела» широко читалась и была авторитетна для многих читателей, то Булгарин в определенной степени формировал отношение к Наполеону в России. И, наконец, в-третьих, булгаринская трактовка Наполеона была весьма своеобразна и значительно отличалась от того, как характеризовали французского императора другие русские публицисты и писатели.
Начнем с биографического аспекта. Булгарин вспоминал на склоне лет, что «с первых лет <...> юности <...> почитал Наполеона великим мужем, не верил, по инстинкту, вымышляемым на него клеветам…» и что во время учебы в Сухопутном шляхетном кадетском корпусе в первые годы XIX в. он и опекавший его учитель Лантинг «восхищались Первым Консулом, и хотя досадовали, когда он принял императорское звание, но извиняли его обстоятельствами. С наслаждением читали мы прокламации Наполеона к его войску. Это совершенство военного красноречия! Не много таких полководцев, как Наполеон и Суворов, которые бы, подобно им, умели двигать сердцами своих подчиненных, каждый в духе своего народа. Наполеон и Суворов знали, что, не воспламенив человека, не тронув его за сердце, нельзя ожидать от него великих дел!»
Однако после окончания корпуса Булгарину пришлось в 1806 — 1807 гг. участвовать в войне с Наполеоном (под Фридландом он даже был ранен и получил за этот бой орден Анны 3-й степени).
По завершившему войну Тильзитскому миру (1807) из большей части польских областей, принадлежавших Пруссии, было образовано Герцогство Варшавское. Позднее, 5 августа 1811 г., Наполеон заявил: «В случае войны, если успех будет на моей стороне, то первым следствием его будет самобытность (т.е. независимость. — А.Р.) Польши». Булгарину, поляку по происхождению и пламенному польскому патриоту по убеждениям, все это было далеко не безразлично. Вспоминая о тех временах, Булгарин писал: «Поляки народ пылкий и вообще легковерный, с пламенным воображением. Ему непременно нужна какая-нибудь умственная игрушка, для занятия. Патриотические мечтания составляли его поэзию, и Франция была в то время Олимпом, а Наполеон божеством этой поэзии. — Наполеон хорошо понял свое положение и весьма искусно им воспользовался. Он дал полякам блистательные игрушки: славу и надежду — и они заплатили ему за это своею кровью и имуществом».
Булгарин в 1811 г. был уволен из русской армии, перебрался в Варшаву, потом в Париж, где и вступил во французскую армию. В 1811 г. в составе польского легиона французских войск он воевал в Испании, в 1812 г. в составе 8-го уланского полка под командованием Томаша Любеньского принимал участие в походе Наполеона на Россию. Известно следующее мемуарное сообщение: «…во время отступления из Москвы, когда бригада генерала Корбино, в которую входил уланский полк Любеньского, получила приказ обследовать местность между Старым Борисовом и Стадзенкой (Stadzienka) для облегчения переправы через Березину и наведения там мостов, Булгарин как литовец, знакомый с местностью, указал брод через Березину и первый переправился, что я сам видел, не зная еще тогда Булгарина, который мне позднее об этом рассказал, утверждая, что это он был тем офицером».
Н.И. Греч, ближайший друг Булгарина, также вспоминал, что он «коротким друзьям своим из либералов поверял за тайну, что на переправе Наполеона чрез Березину при Студянке (деревне, будто бы принадлежавшей его матери) он был одним из тех польских улан, которые по рыхлому льду провели лошадь, несшую полузамерзшего императора французов».
В 1813 г. Булгарин служил поручиком в 7-м легионе французских улан. 21 мая Наполеон, объезжая аванпосты, приехал в небольшое подразделение, которым командовал Булгарин, побеседовал с ним, дал поручение, которое тот успешно выполнил, а после отъезда приказал присвоить Булгарину чин капитана.
После поражения Наполеона Булгарину пришлось по семейным обстоятельствам вернуться в Петербург (в письме Гречу от 15 июня 1844 г. он писал: «…если б лавочка Наполеоновская не обрушилась, я теперь возделывал бы где-нибудь виноград на Луаре! Судьба решила иначе, и я покорился ей»). Он поселился там в 1819 г. и стал журналистом и писателем.
В романе «Петр Иванович Выжигин» (1831), «Воспоминаниях» (1846 — 1849), публикациях в «Северной пчеле» Булгарин неоднократно характеризовал Наполеона, всегда с уважением, а нередко и в панегирическом ключе (Н.И. Греч называл его «наполеономаном»). Часто появлялись в газете и переводные материалы о Наполеоне.
Рисуемый Булгариным образ Наполеона резко полемичен по отношению к тем его трактовкам, которые были распространены в России в первой половине XIX в.
Со времен Отечественной войны 1812 г. Наполеона рассматривали как «злобного разрушителя царств и престолов». Образ его демонизировался, в нем видели антихриста; в 1812 г. он «представлялся дьяволом, ниспосланным Богом по предвещанию Апокалипсиса за грехи людей». О Наполеоне писали как о разрушителе установленного Богом порядка, получившем заслуженное воздаяние за свои грехи:

Вожди надменны! Вразумитесь! —
Он был пример вам и глава;
Священны всем сердцам страшитесь
Насильством нарушать права <...>
Судьба к неправде буйной строга:
Вам срочна власть дана от Бога;
Его всевечну чтите власть.

Исследователь, проанализировавший большой комплекс свидетельств современников Наполеона, отмечает, что русское общество видело в нем «жестокого деспота и ненасытного завоевателя, наделенного к тому же самыми низкими свойствами человеческой души. В психологический портрет Наполеона современники неизменно включали следующие черты: гордость, тщеславие, коварство, хвастовство, шарлатанство, презрение к людям и отвращение к тому, что называется принципами и убеждениями». Следует подчеркнуть, что многие в ту эпоху ненавидели Наполеона не только как врага России, но и как насадителя новых, буржуазных порядков в Европе.
После смерти Наполеона в 1821 г. отношение к нему в России начинает постепенно меняться. Во многом сохранив привычный демонизированный (сумрачный, роковой) образ Наполеона, романтики поменяли (не без влияния Байрона) знак и стали характеризовать его амбивалентно, а то и положительно.
Теперь поэт, признавая, что Наполеон «ужасал собой людей» и «удовольствия не знал, // людей чуждался взор угрюмый», утверждает тем не менее, обращаясь к нему:

[Ты] не пришел для порицанья;
Ты дивной доблестью одень
Свои прошедшие деянья! <...>
<... > дряхлость века оживил
Ты бодростью своих велений;
Ты придал мужественных сил
Собой, непостижимый Гений!

Подобная трактовка Наполеона как романтического героя, конфликтующего с толпой, сохраняла представление о нем как о человеке, выламывающемся из привычного жизненного порядка, чуждом окружающим.
Для Булгарина Наполеон, при всей его гениальности, существо вполне земное. Он писал: «Долгое время Наполеона представляли каким-то кровожадным тираном, молчаливым, задумчивым, скрытным. Напротив того, он вовсе не сроден был к жестокости и прибегал к крайностям только по расчетам своей политики и всегда по совету своих дипломатов. Он был весел, часто шутлив, и не только весьма разговорчив, но иногда говорлив».
Булгаринский Наполеон — человек жизнерадостный, который, по его словам, «не любил угрюмых людей и ненавидел метафизиков и политических мечтателей, которые пустыми теориями сбивают людей с толку, научают управлять миром, а на деле не умеют распорядиться сотнею рублей и десятью человеками». И в то же время он — «величайший гений»: «Каждое действие его должно изучать, потому что оно наверное заключает в себе поучение для будущего времени и пояснение прошедшего».
Булгарин считает Наполеона гением вдвойне. Он и выдающийся полководец, и выдающийся глава государства, администратор. Булгарин пишет главным образом о второй ипостаси Наполеона, на которую обычно обращают меньше внимания: «Как погаситель французской революции, как законодатель и администратор он заслуживает благодарность нашей старой Европы. Когда верховная власть досталась ему в удел после разбойников и грабителей, во Франции не было ни промышленности, ни мануфактур, ни торговли; просвещение было придушено дикими проповедниками прав натуры, и даже Христианская Вера была уничтожена! Лучшие города Франции были разорены, земли лежали отлогом. Франция шла быстрыми шагами к варварству. — Наполеон восстановил веру, науки, торговлю, промышленность, кредит, города и села. Правда, он был иногда слишком крут, да иначе нельзя было ничего сделать. Он поставлен был в такие обстоятельства, что одною железною волею мог подавить своеволие». Разного рода реформаторов и революционеров он «держал <...> в ежовых рукавицах и требовал, чтоб каждый гражданин, богатый и бедный, ученый и неученый, действовал законно на своем поприще, не вмешиваясь в дела, до него не касающиеся. Правило, которым руководствовался Наполеон в управлении государством, выражено им в письме к королю испанскому: “…все для народа, ничего посредством народа”. И вследствие этого правила во Франции был порядок, благоустройство и благоденствие, невзирая на беспрерывные войны. На основании этого мудрого правила <...> водворилась удивительная экономия в государственном управлении».
Нам уже приходилось отмечать, что Булгарин был представителем просветительской идеологи. Он писал, что «поставляет прогресс в постоянном и постепенном совершенствовании нравственной природы человека просвещением, промышленностью и развитием средств к общему благосостоянию». Соответственно и Наполеона Булгарин трактовал как просвещенного монарха, гарантировавшего защиту личности и достояния мирных граждан и обеспечившего развитие хозяйства Франции, благосостояние жителей, расцвет науки и искусства.
С Наполеоном для Булгарина связана прежде всего «идея порядка, безопасности, обуздания бешеных страстей». Он утверждал, что «в памяти народа исчезли все временные неприятности, а остались одни великие дела, не завоевания, которых Франция лишилась, но постройка городов, разрушенных террористами, восстановление Христианской Веры, попранной злодеями, Гражданское и Уголовное Уложения, проведение дорог и каналов, устройство финансов, обеспечение собственности каждого положительными законами и охранение личной свободы от мщения революционеров».
Поход Наполеона на Россию Булгарин считал ошибкой, но не военно-стратегической, а, если можно так выразиться, метафизической, обусловленной тем, что он не знал русского народного характера и духа русских. Булгарин полагал, что «нет той силы человеческой, которая бы не сокрушилась в России». Из этой посылки следовала весьма своеобразная трактовка причин победы России в Отечественной войне 1812 г. Полемизируя с Пушкиным, который назвал Барклая де Толли и Кутузова «спасителями России», Булгарин утверждал, что главный спаситель России — Бог, а «земные спасители России суть Император Александр Благословенный и верный ему народ русский. Кутузов и Барклай де Толли велики величием Царя и русского народа; они первые сыны России, знаменитые полководцы, но — не спасители России!».
При такой постановке вопроса Наполеон, «первый (в значении лучший. — А.Р.) полководец новых времен», оказывался виновным только в том, что вообще начал кампанию против России, бросив тем самым вызов Провидению, а не в том, что выбрал неверный план военных действий или неправильно вел то или иное сражение.
Приведенные булгаринские высказывания о Наполеоне демонстрируют, как нам представляется, чрезвычайно высокую, по сути дела, панегирическую оценку деятельности французского императора.
Чем же был близок Булгарину Наполеон? Две причины уже названы: культ Наполеона у поляков и благодеяния, оказанные Наполеоном лично Булгарину.
Можно отметить и сходство их биографий: и Булгарин, и Наполеон представляли неродовитое дворянство с дальних окраин государства, населенных не «титульными» для страны народами. Оба они учились в военных школах, были выпущены в армию невысоким чином и сделали стремительную карьеру, завоевав столицы. Наполеон осуществил это в прямом смысле слова, Булгарин же в течение нескольких лет стал одним из ведущих русских литераторов, которого «вся Россия знает».
И, наконец, самое главное: Булгарину была близка социально-политическая программа Наполеона: твердая авторитарная власть патерналистского характера, защита частной собственности, выработка четких и ясных законов и следование им, поддержка отечественной промышленности.
Он считал, что «только одно монархическое устройство, с средоточением власти в одном лице, с большими недвижимыми имениями, с государственными (а не вольными) банками прочно и твердо <...>». Задача монарха — обеспечение порядка и законности в стране, защита частной собственности. Булгарин полагал, что люди на опыте французской революции «убедились наконец <...> что каждый насильственный переворот есть не что иное, как борьба невежества с умом, лени с трудолюбием, нищенства с богатством, ложного честолюбия с заслугою — убедились и раскаялись! <...> Мы теперь знаем, что свобода есть не что иное, как независимость состояния (т. е. верный доход) и охранение своего состояния и особы повиновением законам и властям, уважением к правительству и надеждою на него. <...> Все хотят богатства, и все знают, что для приобретения его надобно трудиться, а для труда нужны спокойствие и тишина, власть закона и сила власти». В стране должны существовать четкие, приведенные в систему законы. Правительство должно поощрять отечественную промышленность, развитие которой является залогом социального и культурного прогресса.
Воплощением подобного режима Булгарин считал наполеоновскую Францию и, положительно характеризуя ее, неявно призывал русское правительство следовать этому образцу.
Однако булгаринская трактовка, хотя и внесла свои штрихи в формирование «русского образа Наполеона», в целом не прижилась — в отечественную идеологию того (да и последующего времени) она плохо вписывалась.
Утопическое русское общественное сознание не принимало буржуазного «земного» Наполеона, умелого управленца, любящего развлечься и пошутить. Сказывались, конечно, и оставшийся в исторической памяти народа образ смертельного врага — завоевателя, и воплощенные в стихах Пушкина и Лермонтова его трактовки… Так или иначе, но Наполеона еще долго продолжали воспринимать в романтическом ключе, как человека, противостоящего обычной жизни, обуреваемого жаждой власти и славы.
1996 г.