БУЛАТ ОКУДЖАВА И КАК МЕНЯ ПОДСЛУШИВАЛИ

Пластинка Булата Окуджавы с его портретом на обложке стоит у меня в гостиной на книжной полке. Неподалеку висит портрет бабушки в имении – память о ее далекой юности. Фото Окуджавы на пластинке – память о моих 1970-х, когда российские писатели, войдя в мою жизнь, оставили в ней неизгладимый след: как я пишу в главе о Василии Аксенове, через них я по-новому осознала свою русскость. Аксенов и познакомил меня с Окуджавой в 1976 году, в ресторане Дома кино. Я очень любила его песни и часто слушала пластинку, вышедшую во Франции восемью годами ранее, а в тот вечер он сообщил, что у него наконец вышла новая. Сказав ему, что я его давняя поклонница, Вася уговорил Окуджаву мне ее подарить. Коробка с новоиспеченными пластинками лежала в багажнике его машины; вытащив оттуда одну, он мне ее подписал. Она и стоит у меня на полке.
Вернувшись домой в Санта-Монику, я все время ее слушала и таким образом обнаружила, к своему изумлению, что мой телефон прослушивается. Однажды, когда я разговаривала по телефону с подругой, из проигрывателя пел Окуджава; пластинка кончилась, но в трубке продолжал звучать его голос. На мой вопрос, слышит ли моя подруга что-нибудь, она ответила утвердительно («It’s one of your Russians»). Видимо, записывавший аппарат дал осечку, предоставив мне важные сведения. У меня тогда часто портился телефон. Причина была найдена. Видимо, госбезопасность США заинтересовалась моими поездками в Советский Союз; это меня развеселило – значит, работают, но, как всегда, подслушивают не того, кого нужно: слушают песни Окуджавы. Когда был жив Владимир, мы такого не примечали, хотя он практически до конца жизни находился под федеральным следствием и угрозой депортации.

***

Весной 1979 года Окуджава провел семестр в Калифорнийском университете в Ирвайне, неподалеку от Лос-Анджелеса, куда его пригласила директор Русской программы Елена Вайль. Тогда мы с ним познакомились поближе: он приезжал в гости к писателю Саше Соколову, с которым я дружила. Делал он это, впрочем, нечасто, потому что его не отпускала Елена, у которой он жил. Она ревниво ограждала его от других знакомств – например, как мне рассказал сам Булат, предупредила его, что я работаю в «органах», правда, не уточнив в каких. Это было не менее смешно, чем прослушивание телефона.
Кстати, о советских органах: на большом концерте Окуджавы в Ирвайне я познакомилась с бывшим агентом советской разведки Николаем Хохловым. Вместо того чтобы убить Георгия Околовича, видного члена НТС, в 1954 году, Хохлов раскрыл ему свое задание. Тогда об этом много писали (в частности, что его оружие скрывалось в зажигалке). Впоследствии Хохлов сделался профессором психологии в Калифорнийском государственном университете (Сан-Бернардино).
На том концерте я впервые услышала песню Окуджавы «Я пишу исторический роман», которую он посвятил Аксенову. В ней прозвучали слова «…каждый пишет, как он слышит, / Каждый слышит, как он дышит», отсылавшие к «Ожогу»; рукопись этого романа тогда хранилась у меня.
Тогда же он выступал с концертом в Беркли, где его представлял профессор Семен Карлинский, назвавший Окуджаву российским Битлом, чтобы объяснить американской аудитории, какое место тот занимал в российской культурной жизни. Этот концерт был записан на видеопленку, и мои берклийские аспиранты сделали сайт, посвященный Окуджаве, где можно прослушать весь концерт.
Через несколько лет мы с Булатом снова увиделись в Москве, и он повел меня на ужин в ресторан «Прага» с группой советских писателей, приглашенных американским профессором Джеральдом Миккельсоном, который прежде привозил их к себе в Университет Канзаса. Булату идти не хотелось, а мне было интересно. Слева от меня сидел Владимир Солоухин, утверждавший, что Шекспир посылал свои сочинения Марии Стюарт в бочке, а там их кто-то выуживал из воды! Когда я стала ему возражать, он ответил: один журнал (советский, конечно, названия не помню) напечатал его статью об этом. Напротив сидел поэт Евгений Винокуров. Ему я стала рассказывать о знакомстве с Бродским, на что он никак не реагировал, словно не понимал, о ком идет речь. Затем, обращаясь ко всем присутствовавшим, я заговорила о конференции по литературе третьей волны эмиграции, недавно мною организованной. Я это сделала отчасти для того, чтобы посмотреть на их реакцию, но не только – мне также хотелось рассказать о литературной жизни в эмиграции. За столом установилось гробовое молчание. Мой сосед справа, известный историк Натан Эйдельман, шепнул мне на ухо, что ему стыдно; впрочем, заговорить о писателях-эмигрантах вслух он, видимо, не решился – хотя ему, как и прочим, они наверняка были интересны. Булат, который весь вечер молчал (его обычное поведение на званых ужинах), потом (уже не в ресторане) сказал что-то в том же духе. Еще там присутствовали драматург Виктор Розов и Григорий Бакланов; «правоверных» советских писателей не было, просто собравшиеся не доверяли друг другу. Это был 1983 год.
Следующий концерт Окуджавы, уже в Лос-Анджелесе, состоялся в 1987 году. После него Александр Половец, основатель и редактор эмигрантской газеты «Панорама», устроил у себя вечеринку, на которой поклонники Булата уговорили его спеть еще несколько песен. Кажется, именно тогда он познакомился с эмигрировавшим комедийным актером Савелием Крамаровым, которого так любили в Советском Союзе – не только народ, но и Окуджава. Когда в том же году я устроила отцу поездку в его родной Торжок, я рассказала каким-то местным юношам в Твери, где мы остановились, что знакома с Крамаровым и что теперь он снимается в Голливуде. Они без конца расспрашивали меня о его американской жизни, перечисляя свои любимые фильмы с ним.
Вскоре после концерта Окуджавы в мае 1991 года, когда он со своей семьей жил у Половца, ему в Лос-Анджелесе сделали срочную операцию на сердце. Операция, стоившая больше 40 тысяч долларов, оказалась удачной, но его семье пришлось познакомиться с американскoй медицинской системой и суровым капитализмом. Так как Булат был иностранец, больница потребовала деньги вперед – притом что его аорта была почти перекрыта! Главную помощь оказал Лев Копелев – не деньгами, а тем, что добился от одного немецкого издательства письменной гарантии на 20 тысяч. Замечательный Саша Половец развил бурную деятельность, чтобы собрать оставшуюся сумму среди эмигрантов, денег не жалевших. Помогая Саше, я звонила известной певице Джоан Баэз, знакома с которой не была: она в свое время общалась с Окуджавой в Москве и даже пела его песню «Возьмемся за руки, друзья…», но в деньгах отказала, сказав, что у нее их нет! Но главное – после операции Булат совсем поправился. Когда мы увиделись через несколько месяцев, уже в ельцинской России, это подтвердилось.
Как известно, в 1991 году в России был большой дефицит продуктов и «товаров повседневного спроса», и я водила Ольгу Окуджаву в валютный магазин. Как-то раз Булат попросил меня купить электрические лампочки – их тогда нельзя было достать – и мы поехали на дачу в Переделкино, где им и нашлось применение. Приносить дефицитные продукты из московских валютных магазинов было одной из функций иностранных гостей. В советские времена я покупала в «Березке» российские сувениры, а московским друзьям – спиртное и американские сигареты. Буле, сыну Булата Окуджавы, как и Алеше Аксенову, я привозила джинсы, знаковый объект желания молодых и немолодых советских мужчин. Я тогда любила острить, что если бы советская продукция больше походила на сувениры из «Березки», то экономика бы процветала.
Как я пишу в главе об Аксенове, в 1993 году в меня запустили дротик – на Новом Арбате, средь бела дня. Булат, в гостях у которого я была вечером, все время приговаривал: «Помните болгарский зонтик, не спите ночью, первые симптомы отравления могут проявиться не сразу!» Он имел в виду убийство болгарского диссидента Георгия Маркова отравленным кончиком зонта. Булат и Ольга за мной тогда заехали; по дороге Ольга забежала в магазин (на том же Новом Арбате), а мы с Булатом остались в машине. Подошел милиционер, вручил Окуджаве штрафную квитанцию за нелегальную парковку, и я впервые увидела, как в таком случае поступают – кладут взятку в паспорт. Я спросила Булата, что больше подействовало на милиционера: деньги или его имя, на что он ответил: «Вряд ли он знает, кто я такой». Запомнился еще разговор о цыганских песнях и театре «Ромэн», который его московские друзья презирали, а он любил (я тоже). Их чувства он отнес на счет официального статуса театра, добавив, что нам следует в него сходить, но поход так и не состоялся.
В Лос-Анджелесе я всегда показывала российским гостям любимый мною, до недавних пор еще богемный район Venice на самом берегу океана – с лучшим пляжем в Лос-Анджелесе, каналами и своеобразной стенописью. В начале ХХ века предприниматель Эббот Кинни там начал строить калифорнийскую Венецию с каналами и зданиями в стиле Дворца дожей, которые сохранились до сих пор. «Фреска», написанная в рамках Федерального арт-проекта, учрежденного Рузвельтом во время «Нового курса» для поддержания художников, изображает основателя вместе с его венецианским начинанием и находится в здании почты; справа изображен другой период: двое рабочих-нефтяников, которых мы здесь не видим, разговаривают с кем-то, стоящим спиной к зрителю. Авторы почтовой стенописи в ту эпоху в основном придерживались левых воззрений и, изображая историю тех или иных мест, обычно подчеркивали роль трудящихся. Поэтому разговор рабочих с неизвестным наводит на мысли о забастовке, а некоторые специалисты считают, что в загадочного третьего «вписан» Ленин, на которого тот действительно похож формой головы, лысиной и сложением. Сам художник пострадал уже во времена так называемой «Красной угрозы» в эпоху Джозефа Маккарти. Булату все это было интересно.

Еще его восхитило множество молодых людей на роликах, выделывавших всяческие трюки. Одна из «фресок» пародирует знаменитую Венеру Боттичелли, выступившую из раковины и надевшую ролики, на фоне калифорнийских пальм и Venice Beach. Запечатлен на стенописи и один исторический персонаж – певец в тюрбане, с гитарой и на роликах (справа внизу), ставший завсегдатаем набережной. Чернокожий певец Гэри Перри стал местной звездой: он подъезжал к гуляющим и что-нибудь им пел, надеясь на скромную оплату. В 1979 году Булату повезло, Перри оказался «на работе» – но он пронесся мимо нас, явно куда-то спеша.
Окуджава умер в Париже в июне 1997 года. По воле случая я тогда оказалась там; зайдя в русский книжный магазин, я услышала, как кто-то говорил хозяину, что сейчас должна быть панихида по Окуджаве в соборе на рю Дарю. Я, конечно, не знала, что он умер; тут же поймав такси, я успела почти к самому началу.
В Париже я оказалась по пути в Москву, на очередные Банные чтения. Там мне удалось побывать на похоронах российского кумира моей молодости: сначала – на гражданской панихиде в Театре имени Вахтангова на Арбате, затем – на отпевании в храме Космы и Дамиана (Ольга уговорила Окуджаву креститься незадолго до смерти; сам он, скорее всего, верующим – в церковном смысле – не был) и захоронении на Ваганьковском кладбище. На гражданскую панихиду меня провел без очереди мой вечный проводник Вася Аксенов, а очередь на нее была такой длинной, словно проститься с Булатом Окуджавой пришла вся Москва. В Театре Вахтангова на сцене стоял его гроб, там же – семья и писатели, среди которых находилась и я, потому что мы с Аксеновым вошли через черный ход. Мне было как-то неловко стоять среди них (были Ахмадулина, Битов, Вознесенский, Евтушенко, Любимов и другие), но Вася сказал мне, что я представляю иностранных друзей и почитателей Окуджавы.
После смерти Булата я навещала его вдову в высотном доме в Протопоповском, бывшем Безбожном, переулке. Главное – я продолжаю любить и слушать его песни. Моей любимой остается «Грузинская песня», которая начинается словами: «Виноградную косточку в теплую землю зарою…»

Кода. Ваганьковское кладбище
Медленно идя по главной аллее с друзьями и поклонниками Окуджавы к месту захоронения, я рассматривала надгробия. Ведь я с детства любитель кладбищ! Мое внимание привлек огромный памятник, в реалистической манере изображавший стоявшего во весь рост мужчину в штатском. Подойдя к нему на обратном пути, я узнала, что мужчина этот умер в тридцать три года. Я записала его имя и даты жизни, подумав, что Александр Наумов (так его звали), возможно, принадлежал к российской мафии: о невероятных могильных памятниках ее «сотрудников» я той весной прочитала в «Нью-Йорк таймс» статью, которая меня заинтересовала. Памятник Наумову стоит в конце главной аллеи на углу, где обыкновенно стоял скрипач, играя заунывную музыку.
Так начались мои поиски могил братвы и изучение их специфики (например, изображение не только во весь рост, но еще и рядом с дорогим автомобилем). Купив несколько книг о братве, я узнала, что Наумов был «авторитетом» подмосковной Коптевской группировки, погибшим в разборке в 1995 году. Целенаправленно гуляя по кладбищам тем летом, я сумела найти некоторое количество интересных мафиозных памятников; разыскала и Сэмюэла Хатчинсона, автора статьи в «Нью-Йорк таймс» о мафиозных надгробиях, причем разыскала я его в Москве.
Меня надолго заинтересовали мафиозные надгробья – как и стиль российских надгробий до и после революции, в том числе в зарубежье. (Я даже думаю написать о русских кладбищах иллюстрированную книгу, когда закончу эту.) Как я писала в своей статье в «Новом литературном обозрении», на скульптурных надгробиях высокопоставленных военных времен Второй мировой изображались знаки профессиональной принадлежности; интереснее всего в этом отношении памятник маршалу войск связи И. Т. Пересыпкину на Новодевичьем кладбище, изображенному говорящим по телефону. Эту репрезентацию можно сравнить с ключами от «мерседеса», точнее, брелком на указательном пальце екатеринбургского криминального авторитета Михаила Кучина: тут и богатство, и палец, которым нажимают на курок, и побег с места разборки.
Через несколько лет ко мне обратился британский научный журнал «Global Crime» (глобальная преступность), который издает «Рутледж», с просьбой напечатать эту статью у них по-английски. Как-то они о ней узнали. Я до сих пор горжусь тем, что, весьма возможно, я – единственный славист, к тому же литературовед, печатавшийся в этом журнале. Я добавила новый материал: разговоры с хранителями могил братвы и ироничные изображения «новых русских» и их охранников из сувенирного магазина «Мир новых русских», который открылся в торговом комплексе «Охотный ряд» на Манежной площади, кажется, в 1998 году. На «палехских» шкатулках из этого магазина изображались не традиционные фольклорные сюжеты, а красивая жизнь нуворишей ельцинской России.
Неожиданным образом похороны Булата Окуджавы на Ваганьковском кладбище привели к новому исследованию, чтобы не сказать увлечению.