Где только не встречали эту удивительную пару в 80-е гг. ХVIII в. путешественники, пылившие по дорогам Европы: то в просторной карете, запряженной шестеркой лошадей, то в тесной кибитке она без устали колесила по континенту от гор Уральских до гор Альпийских, от моря Белого до моря Черного. Их видели на волжских просторах и в прибалтийских дюнах, у водопадов Финляндии и возле потухших вулканов Оверни, в херсонской степи и на равнине Иль-де-Франса. Они гуляли по набережным Невы и Сены, восхищались красотами Московского Кремля и ханского дворца в Бахчисарае, подолгу жили в Киеве и Женеве. Впрочем, вряд ли современник счел бы эту пару необычной — всего лишь юный русский граф с французом-учителем! В самом деле, мало ли их тогда разъезжало по свету, отпрысков российской аристократии со своими «мосье бопре»?

Но нам, отделенным от той поры двумя сотнями лет и знающим дальнейшую судьбу этих людей, их союз не может не показаться удивительным. Ведь учителем был Жильбер Ромм, вошедший позд­нее в историю как один из видных деятелей Французской рево­люции, депутат Законодательного собрания и Конвента, «царе­убийца», проголосовавший за казнь короля, лидер последних монтаньяров и «мученик прериаля». Целое десятилетие Франция жила по составленному им календарю. А его ученик, граф Павел Александрович Строганов, остался в истории России как ближайший сподвижник императора Александра I, участник и идеолог либеральных реформ начала XIX в., умелый дипломат и талантливый военачальник.

Замечательную пару окружали не менее яркие личности. В большинстве путешествий их сопровождал скромный домашний художник семьи Строгановых Андрей Никифорович Воронихин, в дальнейшем прославленный зодчий, построивший Казанский собор в Санкт-Петербурге. Троюродный брат молодого графа, барон Григорий Александрович Строганов, проведший с ним два года в Швейцарии и во Франции, позднее стал выдающимся русским дипломатом. А многочисленные встречи в пути, иногда запланированные, иногда случайные, с учеными, философами, литераторами, политиками едва ли не всех стран Европы! Процитирую для примера лишь одно из многих писем, которые Павел Строганов посылал из Женевы своему отцу:

Мы зделали знакомство с маркизом de Chateauvieux, коего жена — дочь господина Вернета. Он — кавалер вышняго ордена du Vrai Merite. Он вас видел в Париже и мне приказал вам о нем вспомнить. Мы здесь иногда видели весьма добронравного молодого человека из голанцов, коего имя Фагель. Ему семнадцать лет; он здесь без наставника, однако имеет очень хорошее поведение, и очень много упражняется. Мы последнее воскресение были в Депюи, дабы там видеть славного господина Bonnetѕ5.

Всего несколько строк, но какие имена упомянуты! Маркиз Жан-Андре Шатовье — сын видного женевского политика, генерал французской армии, герой Семилетней войны; Якоб Верне — известный теолог, историк и философ, друг Монтескье; Шарль Бонне — выдающийся швейцарский натуралист и философ, член едва ли не всех крупнейших академий Европы. Что же касается «голанца» Фагеля, то, возможно, речь идет о бароне Роберте Фагеле, ставшем позднее крупным дипломатом и государственным деятелем Нидерландов. И это лишь один эпизод в многолетней хронике странствий учителя и ученика.

История столь необычного союза — чем не сюжет для художественного произведения? И действительно, тема не прошла мимо внимания литераторов. А.И. Герцен затронул ее в своей последней повести «Доктор, умирающий и мертвые»6, завершенной в сентябре 1869 г. и напечатанной вскоре после смерти писателя. Главный герой произведения, юный современник Французской революции Ральер, знакомится в Париже 1792 г. с Ж. Роммом и графом Строгановым. Три года спустя Ральер, как и Ромм, за участие в прериальских событиях оказывается в тюрьме, но, в отличие от осужденных на смерть последних монтаньяров и вопреки своему желанию последовать за ними, получает оправдательный приговор. После брюмерианского переворота Ральер, огорченный крушением революционных идеалов, оставляет Францию и уезжает в Петербург искать бывшего ученика Ромма. Пережив по пути множество приключений, он все-таки находит Строганова и предлагает ему свои услуги для содействия начинающимся в России преобразованиям. Однако после того как «гражданин граф» отвергает его совет освободить крестьян, рассерженный Ральер покидает Россию и после многолетних скитаний по Европе в конце концов вновь оказывается на родине, где умирает в первый день революции 1848 г. под доносящиеся с улицы крики: «Да здравствует Республика!»

Эта полностью вымышленная история свидетельствует не только об интересе писателя к личностям Ромма и Строганова, чьи имена он не раз упоминал и в своих публицистических сочинениях, но также о том, сколь мало тогда было известно о подлинных фактах их жизни. Например, Ральер никак не мог встретиться в революционном Париже с «гражданином графом Строгановым» хотя бы потому, что тот с осени 1788 г. носил псевдоним Поль Очер и фигурировал под этим именем даже в переписке с друзьями. Кроме того, к 1792 г. Павел Строганов уже больше года находился в России. Очевидно, Герцен опирался в основном на устную тра­дицию7, авторским вымыслом восполняя недостаток точных све­дений.

В значительной степени так же поступал и Ю.Н. Тынянов, работая в 1942 г. над рассказом «Гражданин Очер», посвященном истории союза Ж. Ромма и П. Строганова8. По печальному совпадению, произведение на эту тему для Тынянова, как и для Герцена, оказалось последним. Правда, материал для пьесы о тех же героях — «Овернский мул9, или Золотой напиток» — писатель начал собирать еще в 1930 г. Однако когда после эвакуации он оказался в Перми — бывшем центре уральских владений Строгановых (что, быть может, и побудило его вновь обратиться к биографии одного из представителей этого рода), — ему пришлось рассчитывать исключительно на собственную память: все сделанные ранее выписки остались в блокадном Ленинграде10. Возможно, именно поэтому автор чрезвычайно широко использовал свое право на вымысел, более чем произвольно изложив факты биографии своих героев. Под его пером старый граф Александр Сергеевич Строганов, человек добрый и открытый, за что и пользовался симпатией и уважением всех (что само по себе большая редкость!) поочередно сменявших друг друга российских государей того времени — Екатерины ІІ, Павла І и Александра І, — предстает желчным фрондером. Теплые и доверительные отношения Павла Строганова с отцом изображены как скрытое противостояние свободолюбивого юноши и барина-крепостника. В изложении рассказчика будущий «гражданин Очер» воспитывается вместе с крепостным мальчиком Андреем Воронихиным, хотя на самом деле тому было уже 20 лет, когда семилетний Павел еще только приехал в Россию. Фантастичен и эпизод встречи Очера с Робеспьером в Обществе друзей закона: хорошо сохранившиеся протоколы этого клуба свидетельствуют, что депутат из Арраса не посещал его заседаний. Перечень подобных отступлений от исторических фактов можно продолжить, но стоит ли предъявлять к художественному произведению те же требования, что и к научному исследованию?

Марк Алданов, которого история необычного союза вдохновила на художественно-документальный очерк «Юность Павла Строганова»11, напротив, постарался изложить факты с максимальной точностью, без малейшей толики вымысла. Он, как явствует из текста, не только ознакомился с соответствующими историческими работами М. де Виссака, Ж. Дедевиз дю Дезера и великого князя Николая Михайловича (подробнее о них речь пойдет ниже), но и попытался найти во французских архивах документы, относящиеся к пребыванию Ромма и Строганова в революционном Париже, правда, по собственному признанию, не слишком в этом преуспел12. По сути, очерк представляет собою краткое художественное переложение упомянутых исторических исследований, сопровождаемое комментариями автора. Выполненные в блестящей литературной манере, эти комментарии окрашены тем легким налетом грустной иронии, который придает неповторимое очарование большинству произведений Алданова.

Любопытно, что, идя в описании общей канвы событий за упомянутыми историками, писатель независим в оценке фактов и порою высказывает суждения, идущие вразрез с общепринятыми. Такова, например, его характеристика Ромма, коего многие современники, а потом и историки признавали человеком весьма умным, но не сумевшим в силу стечения обстоятельств реализовать свои почти гениальные способности. На взгляд же Алданова, «человек он был очень ученый, но не очень даровитый, скорее добрый, чем злой (в молодости и просто добрый). Я никак не берусь судить об уме Ромма, но, не скрою, многое в его сложной биографии объясняется довольно просто, если предположить, что он был глуп»13.

Впрочем, описывая судьбу данного персонажа, автор далек от ерничества и скорее испытывает чувство жалости к этому, как ему кажется, честному недотепе, из самых лучших побуждений бросившемуся в водоворот революции и там встретившему свою смерть:

Ромму участие в революции обошлось много дороже, чем Очеру. Для революционной деятельности у него не было никаких данных: он был крошечного роста и хил телом, писал плохо, говорить не умел совсем, имел вдобавок твердые убеждения и нравственные принципы. С этим-то багажом он сунулся в революцию! Разумеется, пучина скоро его поглотила. В революциях всегда побеждают негодяи, — так, по крайней мере, сказал перед казнью достаточно компетентный человек: Дантон. Ромм негодяем, конечно, не был14.

К ученику же Ромма писатель относится с откровенной симпатией: «П.А. Строганов был одним из самых просвещенных и привлекательных людей Александровского времени»15. Такая оценка автором очерка этого героя во многом обусловлена тем, что Строганов, по мнению Алданова, сумел усвоить и принести на российскую почву принципы Французской революции, оставшись чужд радикализму ее участников и в том числе Ромма:

Идеи, которые породили настоящий Комитет общественного спасения — парижский, просачивались в далекие углы мира самыми странными путями. И не только просачивались, но и фильтровались: отголоски Французской революции были значительно лучше, чем она сама16.

Что ж, у писателя действительно были веские основания не любить революционный радикализм: революция 1917 г. лишила Алданова родины, и эти строки он писал, живя на чужбине.

Сколь бы автор ни пытался максимально строго следовать фактам, его описание истории союза Ромма и Строганова, увы, не свободно от неточностей и даже фактических ошибок, однако виной тому не его излишне живое воображение, а тогдашнее состояние историографии данной темы. Все эти неточности и ошибки он «позаимствовал» у тех историков, чьи работы использовал в качестве источника для своего очерка. Когда далее речь пойдет о соответствующих фактах, эти моменты будут мною отмечены.

Если Алданов, стремясь придать очерку документальную достоверность, не смог этого сделать из-за недостаточной надежности своих информаторов, то ситуация итальянской писательницы Мары де Паулис оказалась прямо противоположной. Имея возможность в ходе работы над романом «Жильбер, рождение и смерть революционера»17 опереться на такой солидный источник, как исторический труд А. Галанте-Гарроне, она сделала это лишь в минимальной степени — при изложении общей канвы событий — и предпочла свободный полет воображения строгому следованию фактам. В результате произведение, написанное в форме пред­смерт­ного письма Жильбера Ромма своему будущему сыну, изобилует множеством фактических неточностей и просто невероятных деталей. К примеру, частью повседневной жизни Ромма в Петербурге писательница делает визиты к его соотечественнице Адриен (на самом деле ее звали Антуанеттой) Доде в… подмосковное имение Братцево18. Даже при существующих сегодня средствах транспорта подобные каждодневные перемещения из Петербурга в Москву представляются делом не слишком простым, что же тогда говорить о XVIII в.?

Впрочем, не будем излишне требовательны к автору художественного произведения. Как предупреждает Галанте-Гарроне, написа­вший предисловие к этому роману, «довольно глупо ограничивать воображение художника ради соблюдения исторической “истины”»19. Так же, очевидно, решили и литературные критики, присудившие Маре де Паулис за роман престижную премию Итало Кальвино.


6
Герцен А.И. Доктор, умирающий и мертвые // Герцен А.И. Собрание сочинений: В 30 т. М., 1960. Т. 20, кн. 2. С. 520—555.
7
История про то, как будущий якобинец-«цареубийца» служил гувернером у графа Строганова, была хорошо известна в высшем русском обществе XIX в. Так, например, в 1835 г. Наталья Кирилловна Загряжская рассказывала А.С. Пушкину: «Я жила тогда на Мойке, дверь об дверь с графом А.С. Строгановым. Ром жил у них в учителях, — тот самый, что подписал потом определение… [приговор Людовику ХVI. — А.Ч.]. Он очень умный был человек… Он у меня был каждый день со своим питомцем» (Пушкин А.С. Разговоры Н.К. За­гряжской // Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 10 т. М., 1958. С. 116). А вот что писал в своих мемуарах Н.И. Греч: «В это время принял он [А.С. Стро­ганов. — А.Ч.] в гувернеры к единственному сыну своему, графу Павлу Александровичу, якобинца Ромма (Romme), который впоследствии погиб, пытаясь восстановить Робеспьеровское правление» (Греч Н.И. Записки о моей жизни. М., 2002. С. 372).
8
Тынянов Ю.Н. Гражданин Очер // Прометей. М., 1966. Вып. 1. С. 258—266.
9
Известный французский журналист и писатель, член Конвента Луи-Себастьян Мерсье назвал Ромма «овернским мулом» за упрямство и необщительность. См.: Mercier L.-S. Le Nouveau Paris [1797]. Paris, 1990. P. 438.
10
См.: Степанов Н.Л. Последний рассказ Юрия Тынянова // Прометей. М., 1966. Вып. 1. С. 266.
11
См.: Алданов М. Юность Павла Строганова и другие характеристики. Белград, 1935.
12
См.: Алданов М. Юность Павла Строганова // Алданов М. Очерки. М., 1995. С. 12—13.
13
Там же. С. 11.
14
См.: Алданов М. Юность Павла Строганова // Алданов М. Очерки. М., 1995. С. 18.
15
Там же. С. 17.
16
Там же.
17
Paulis M. de. Gilbert, Nascità e morte di un rivoluzionario. Firenze, 1993 (франц. пер.: Idem. Gilbert Romme. Naissance et mort d’un révolutionnaire. Biarritz, 1998). Пользуясь случаем, благодарю Ю.П. Крылову за помощь в поиске и приобретении этого издания.
18
Paulis M. de. Gilbert Romme. P. 125.
19
Galante Garrone A. Préface // Ibid. P. 8.